Молчи, и обнимай меня крепче

      День съемок, скоро настанет начало. Дима волнуется, ему неспокойно, он то и дело пытается найти себе место, что дается с невероятным трудом. Совесть до сих пор грызла за ту единицу. До Виктории парню и дела не было, а вот Константин. Казалось бы, любимый человек, да и какая единица? Но ответ был прост исключительно для самого Матвеева. Объяснять кому-то о своей теории даже не стал, ведь тогда план обрушится как Вавилонская башня.       Попытался и продолжить воплощение плана. Подошел к тем, перед кем быть может и вправду виноват, хотя вины тут и вовсе нет. Во всяком случае, Дима просто хотел так называемой справедливости. Он надеялся, что его все же услышали и сделали так, как он сам попросил. Хотя даже, наверное, не просил, а буквально требовал.       — Да, я хочу, чтобы Виктория и Константин поменяли свои оценки на единицу. Мой балл станет ниже и это сравняет счет в таблице, — говорил чисто, спокойно, без запинок. Неужели так сильно хочется сойти с дистанции, так и не добившись поставленной изначально цели? Уже нет. Черт с ней, с Викторией, но Костя. Дома парень ничего и не объяснил, за что поставил такой балл, ведь Гецати знал, что ставит эту оценку не ради более высокого места, нет. Этот мальчишка не так прост, каким порой пытается казаться.       Медиум вновь завел речь о том, что местами видит себя в Диме, только вот почему-то главного не увидел. Хреновый из вас врач, Константин, раз хитрой схемы чернокнижника увидеть не смогли. Отказались менять балл. Парень внешне согласился, а внутренне горел. Провалился план, не просчитал, что старшие не пойдут на это. Никакой мести здесь вовсе не крылось, решение загадки оказалось гораздо сложнее. Что же в голове у этого юноши, что тот решил провернуть такую аферу, да и то неудачно?       Наконец-таки финальная фраза Башарова и на этом стоп съемок. Матвеев рванул прочь из зала, не желая отвечать на вопросы Шепса, да и других экстрасенсов. С гримерки вещи забрал и покинул здание, пытаясь скрыться от лишних глаз. Да только не учел, что глаза будут даже дома, и если на прошлой неделе как-то удалось выкрутиться, оставив эту единицу в тьме, ненужную для отношений, то сегодняшний проступок из взора провидца так просто без последствий не пройдет.       Чернокнижник, в ожидании Гецати, вышел на улицу. Вновь за сигарету взялся, а в голове снова и снова прокручиваются фрагменты и того, как просил поставить низший балл, и этот вздох со взглядом Кости. Боже, благослови не рехнуться по ходу объяснения сегодня. В Москве холодно, морозно и снежно. Юноша с ноги на ногу перепрыгивает незаметно, потряхивает немного от нервозности. Обернувшись, заметил знакомое очертание и куртки, и лица. Еле заметно улыбнулся, но все же сошла улыбка, угнетенная тем, что ожидало в совершенно ближайший промежуток времени.       Мужчина на него с минуту смотрит. Никакого гнева не читалось. Может все же понял, что задумал Дима? Так не хотелось объясняться, хотелось лишь под землю провалиться, чем глубже, тем лучше. В глазах старшего читалось лишь то, о чем Матвеев и сам уже догадывался. Скрываясь за фигурой аланского провидца, чернокнижник сел в машину назад, не хотел сейчас пересекаться взглядом, вообще ничего. Вроде и обидно как ребенку, которому лет семь, а вроде и невероятно стыдно. Константин от такого на секунду опешил, но замечая, как много фанатов собралось у ворот дворца, аргументировал тем, что Дима не хотел перед ними сейчас светиться.       В течение всей дороги никто заговорить не решился, сохраняя полную тишину. Костя видел эту задумчивость парня, слышал как он то и дело старался пересесть так, как будет удобнее, но в любой позе оставалось желание вывернуть самого себя наизнанку. Наконец заметив знакомый двор, парень с неким облегчением выдохнул, покидая машину, а после и дожидаясь старшего. Вместе заходят в квартиру, что встречает уже таким любимым теплом и уютом.       Матвеев медлить не хочет, хочет лишь, чтобы этот нелегкий разговор прошел быстрее. Младший первым прошел в кухню, следом за ним и Костя. Дима сел на стул, а он напротив, взгляд его пытается поймать, только безуспешно. Ждет, когда юнец сам начнет.       — И что это все значит? — спокойным тоном спрашивает Гецати, — Дим, я просто перестал понимать, что с тобой творится, откуда такое рвение получить более низкий балл?       — Кость, ты серьезно не понял, зачем я все это делал? — а Матвеев с горечью смотрит, ведь вроде и стыдно, но и печален от произошедшего, как его снова сравняли с землей. — Я не хочу идти в финал. Единицы я ставил, чтобы меня завалили как вы, так и фанаты других. Я уже устал от этого!       Голос начал предательски дрожать, а глаза накрывала пелена слез, что так и норовили стечь по этим бледным щекам. Дима чуть ли не кричать готов. Столько скопилось на душе. Буквально в землю втоптали за то, что под Шепса старшего подмялся. Как ни во что не ставили, так и не ставят. Второй сезон заканчивается, а он для Сильнейших все также слабый мальчик, который ни на что не годится.       — Я хотел спуститься в низ этой гребанной таблицы! Лишь бы вы от меня уже отстали. И о единицах этих я не ради мести просил, а ради того, чтобы упасть, чтобы не пройти в финал, понимаешь? — мальчик просто устал. Устал от непризнания, а тем более от того, чтобы что-то кому-то доказать. Смысла в доказательствах нет и не было, а какой смысл продвигаться? Даже люди не желали признать его как и вправду сильного экстрасенса. Эмоциональное выгорание считать было довольно легко, только вот жаль, что врач не смог этого заметить снова, думая, что с Матвеевым все хорошо. Как оказалось не все, и даже больше.       Костя руки Димины в свои берет, нежно так поглаживает, ждет, когда успокоится и начнет речь воспринимать без потока собственных эмоций, что настигли врасплох, казалось, так не вовремя. Матвеев буквально ревет, готов выть от той боли, что скопилась в душе. Эта чертова жалость от Шевченко, в которой от искренности не оставалось и следа. Люди прогнили. Люди алчны и горделивы. Чернокнижник пытался верить, что это не так, что не все люди еще пропитаны этой злобой и завистью, но как оказалось, вера в это потеряла всякий смысл, оставляя за собой лишь чертов пепел, который не загорится с новой силой, а прах только разлетится в разные стороны.       Одной рукой стирает слезы, что глаза с невыносимой колкостью жгут. Больно слишком, хочется уйти от этого. Дима попытался, но у него не получилось. Он привык к тому, какой грязью его поливали люди, сколько негатива слышал в свою сторону, письма, сообщения с посланиями не самыми лучшими. Костя осторожно его лицо за подбородок поднимает, в глаза эти наполненные разочарованием смотрит, по щеке пальцем поглаживает.       — Я хотел как лучше не для вас, а для себя. Закончить с этим цирком и дальше жить тихой жизнью вне камер, углубиться в музыку, но не работать там и с теми, кто меня считает никем.       — Мальчик мой, я понимаю, что ты устал, но так легко сдаваться?       — Да ни черта ты не понимаешь, — младший вырывает руку, оскалившись. Снова та же песня. Наслушался уже об этих последних этапах, что осталось чуть-чуть, — Тебе надо, ты и участвуй в финале, а меня это уже все знатно заебало. То под Шепса подмялся, то ещё что-то, да сколько можно-то? Кто-то по-человечески будет наконец работу оценивать? Или все так и будут смотреть за тем, как ты оступился?       За собственный порыв гнева быть может и стыдно, но с другой стороны стало до невозможности хорошо, ведь он сказал о том, что так долго таил в себе. Дышит глубоко, а Гецати сказать что-то не решается и обдумывает все сказанное юношей. Доля правды присутствовала, да и несмотря на слезы с гневом чернокнижник перечислил все по делу.       — Кость, если так надо, иди в финал, мне там делать нечего. Чтобы все снова посмотрели на то, какой Дима слабый? Но при этом те же самые Олег и Александр Шепсы намного сильнее и сделали больше работы, а я так, для красоты постоял. Да не хочу я это больше слушать. Сейчас смонтируют выпуск, увидишь, как хейтеры обрадуются. Сказал о том, что стресса много, сразу сыграли на том, что я прибедняюсь. Да пусть они катятся все к черту на кулички, раз такие все умные и равняют стресс друг друга, считая это порядком вещей и нехер тут ныть на камеру. Мне этого хватило. Молчал два сезона, а скажешь что не так, то я виновен во всех смертных грехах.       Парня по истине это все задолбало. Как провинившегося щенка мордочкой на каждый косяк указывают. А он и не отвечает, поскольку нескандальный, не любит этого, но здесь уже на грани лезвия.       — Тейм, я не пойду в финал, — и все же Дима оставлял надежды на то, что Костя его поймет, услышит, перестанет твердить, что нужно идти дальше. — Я хочу дальше жить, а не в этих рамках сидеть как зверек. С тобой нормально общаться, без тайн, а не продумывать, как бы упасть в чужих глазах, чтоб балл пониже стал. Знаешь как страшно все это делать было? Как я боялся, что ты всерьез скажешь, чтоб я уходил?       И вновь слезы. Парень ревет, ему плохо и больно, стыдно и страшно. Тело его кричало о том, чтобы просто защитили. Он уже достаточно изранен этими пауками. Провидец осторожно парня обнимает, не говорит ничего. Молчит. Но от этой тишины было не так отвратно, наоборот, даже лучше. А Дима ближе прижимается к груди Кости, носом так тихо шмыгает, а слезы медленно наконец утихают, позволяя юноше немного расслабиться. Гецати поглаживает Матвеева по спине, чувствует его дрожь. Но парню легко, ведь он хотя бы просто высказался.       — Я бы не оставил тебя, Дим, но давай все же сохраним правило, — заглядывая в глаза чернокнижника, все также спокойно говорил медиум, — Экстрасенсорика обсуждается за пределами наших с тобой отношений, а в отношениях мы просто живем, не затрагивая тему проекта.       Дима с надеждой и верой ребенка в глазах смотрел на Константина, будто искал подвох. Но подвоха не было. Был только уют, семейный такой, приятный. Страха как ни бывало, как в принципе и слез. Плакать юноша перестал, крепче обняв старшего. Матвеев вправду боялся потерять любимого человека из-за такой глупости, только Гецати оказался мудрее и выше такой ерунды, ведь также сильно любил этого мальчишку, что порой и бывал дурковат, но Костя это принимал, с умилением слушая такие рассказы. В объятиях родного человека невероятно спокойно, комфортно, а тишина не проедала изнутри, как часто любили делать бесы.       — Дим, ты меня понял? — а Дима на вопрос Кости поежился, скорчив недовольную мордаху. Дима все понял, понимая, что вправду дурака сыграл, но скажет об этом потом.       — Просто молчи и обнимай меня крепче, — чернокнижника все устраивало, а провидец тихо посмеялся, прижимая младшего ближе и вдыхая столь приятный запах, что за недолгое время стал невероятно родным.