Интересно, Боги видят сны?

      Кожу на запястьях неприятно закололо — кисти над головой совсем затекли. Эвтиде едва хватает сил, чтобы одернуть руки; ржавые цепи противно звякают, ограничивая движения.       Вслед за трезвеющим от забытия разумом оживает и тело: в ту же минуту саднящей болью отзываются колени, плотно прижатые к ледяному каменному полу под тяжестью собственного тела.       Следом вспыхивает и голова. Египтянка вымученно морщится, пытаясь приоткрыть слипшиеся от слез и крови веки.       Разум пуст. Только набатом гудит в висках пульсирующая боль. И ни единой связной мысли этот гул не приносит.       Где я? Что со мной? Что произошло?       Вопросы стадом напуганных ланей несутся в голове, разливая по измученному пытками телу адреналин и страх.       Эвтида шумно вдыхает полной грудью, едва не закашлявшись, и пробует закричать.       Но вместо крика из глотки рвется только саднящий горло сип.       — Помогите!       Звук тонет в глухой тишине помещения. Эва инстинктивно ждет, что он вернется эхом, отскочив от каменных стен, словно солнечный зайчик. Но этого не происходит. Словно у камеры, в которой ее заточили, нет ни стен, ни потолка, только холодный каменный пол, о который до крови стерлась кожа ее загорелых ног.       — Еще дышишь?       Надменно-удивленная интонация чужого голоса застает врасплох. Эвтида дергается, мелко задрожав.       — Твоя подруга сдалась быстрее.       "Подруга?" — Эва застывает, боясь шелохнуться. От мужского голоса веет могильным холодом и какой-то животной силой. Уверенностью хищника, загнавшего свою жертву в тупик. Египтянка знает этот голос, но отчего-то память об этом упорно молчит.       Мужчина словно слышит ее мысли.       — Дия, — тяжелый шаг ухает за спиной. — Маленькая, — еще один. — Мерзкая, — легкое дуновение подсказывает, что мужчина прошел слева. — Шезму, — он чеканит каждое слово, будто забивает бронзовые гвозди в крышку саркофага. Один за одним. — Знала такую?       Знала. Эвтиду захлестывает ледяной волной, которая в тот же миг внутри обращается в жгучий пожар, катящийся по венам. Обрывки воспоминаний рушатся на голову, как камни во время горного обвала. Все как наяву. Эва видит изможденную пытками, окровавленную подругу. Дия сидит в ногах у палача на деревянных досках, и десятки глаз следят за дышащей ей в затылок смертью. Публичной смертью. Напоказ. Публика беснуется, галдит. Люди восхваляют охотников, их богатый улов. Ликуют, будто смерть этой девушки остановит отравленный хопеш хвори, которым болезнь косит египтян, словно колосья пшеницы на житнице.       И в следующий миг блеснувшее в луче солнца лезвие палача окропляется кровью, заливая алыми ручейками помост, скорбно скрипящий под тяжестью шагов альбиноса. Эва сквозь пелену слез ловит его взгляд и давится воздухом, всхлипывает оглушенно. Он улыбается.       — Амен, — Эвтида не узнает свой голос. В нем сквозит неверия и обреченности столько, что едва хватает силы не задохнуться от жалости к себе.       — Глупая. Глупая неферут, — эпистат возвышается над сидящей перед ним пленницей. Острый кончик его хопеша плавно скользит по покрытой испариной и грязью девичьей шее, легко царапая тонкую кожу. Алые мелкие капли проступают из царапины, и лезвие останавливается под подбородком.       Эвтидае приходится поднять голову, чтобы хоть немного увернуться от острого металла.       Затуманенный пытками взгляд проходится по держащей оружие руке, по витиеватому узору синих вен под белоснежной кожей. Мажет по крепкой шее и замирает на уровне глаз. Но не видит их, надежно скрытых плотной мглой помещения.       Эвтида не различает даже очертаний верхней части лица, словно свет льется откуда-то сверху, позволяя только хорошо разглядеть волевой подбородок и плотно сомкнутые губы, искривленные в надменной ухмылке. Эпистат смотрит так, словно само существо ее омерзительно.       — Думала, умнее многих? Что не заметит никто, не заподозрит, чем ты промышляешь?       Вязкая слюна осела в горле, но сглотнуть ее не получается — кончик хопеша сильнее впивается в нежную кожу, демонстрируя нетерпение эпистата.       — Отвечай!       — Не думала. Ведала, что ты знаешь все, хозяин...       — Не я тебе хозяин, дитя Апопа. Но мне решать, как и когда ты со своим хозяином встретишься, — договорить ей не дает, прерывает грубо. И следом договаривает зло, — Гнить твоей Ка в желудке Амат до скончания времен!       Лезвие исчезает, и в следующий миг сверкает над головой египтянки. Эва крепко жмурится, напуганно всхлипнув.       Долгие секунды текут, словно патока, но тишина комнаты нерушима. Голос из темноты смягчается. Ноты грусти и скорби режут пространство.       — Но я этого не хочу, Эвтида, — вымученно, обреченно, словно не ее эта гибель. Его. Ты, глупая неферут, мучаешь мои мысли, мою Ка. Я должен убить тебя. Во славу Египта. Во славу Фараона... Но моя рука не поднимается на твою дурную голову! — Эпистат швыряет лезвие в сторону. И оно словно исчезает в пропасти — лязгающий звук рухнувшего на пол металла так и не режет слух.       Где же мы, Исфет?       — Я могу спасти тебя. Могу спасти нас обоих. Отдай мне свое сердце, Эвтида. Я сам возложу его на чашу весов Осириса, когда придет время, — мужчина тянет к ней свою широкую ладонь и крепкие пальцы ложатся на девичий подбородок, приподнимая.       — Но оно и так твое, Амен, — шелестит Эва сухими губами. И слышит вздох... Удивления?       Разве ты так и не понял?       Собственное озарение от сказанных на краю гибели слов не оглушает. Осознание ее любви настолько естественное, настолько правильное, что хочется смеяться. И Эва улыбается.       Точно также, как он улыбался ей с деревянного помоста, залитого кровью. Это не улыбка победителя.       Побежденного, принявшего свою судьбу. Мол, вот он я, смотри. Я тону в крови также, как ты блуждаешь во тьме, шезму. Я люблю тебя и твое естество, даже если ты ненавидишь мое. Смотри и возрадуйся. С оружием в руках — я твоя жертва.       А ее сердце принадлежит ему. И раз уж от этого нет спасения, то и за жизнь свою боле бояться нет смысла — оборвись она сейчас или завтра, судьбы не поменять.       Эву больше не страшит эпистат. Ни запятнанный казнями, ни омытый кровью.       Мужчина приближает белокурую голову к пленнице, и девушка видит как сияют красным заревом его глаза. Словно всполохи костра отражаются в радужках.       — Будь моей. Здесь, сейчас, — шепчет он ей в губы, и тяжелые цепи покидают ее хрупкие запястья.       Эвтида кладет дрожащие ладони на крепкие плечи.       И из последних сил отталкивает от себя эпистата, тяжело падая на пол.       — Кто ты такой?! — она хрипит, чувствуя, как сжимается незримая петля вокруг горла. Слезы душат, и Эва отчаянно хватается пальцами за шею, пытается сделать хотя бы мелкий глоток воздуха — но тщетно.       — Я Амен! — голос мужчины сквозит злостью и холодом. Становится совсем непохожим, неузнаваемым.       "Ты не он..." — догадывается Эва, и сознание начинает уплывать и меркнуть. Но вдруг горло отпускает невидимая удавка и запоздалый вдох со свистом врывается в грудь. Эвтида чувствует, как бережно берут ее сильные руки, и нежное тепло разливается по хрупкому девичьему телу, исцеляя, словно выцеловывая каждый миллиметр раненой кожи.       — Амен.. — узнает запах, тепло и всхлипывает, прижимаясь, словно дитя, к широкой груди. Ее усталый взгляд встречается с его серыми глазами, и эпистат улыбается.       — Куда же ниже падать, Сет? — Амен отрывает взгляд от ее лица и смотрит теперь в темноту, в которой сияют две красные точки. — Но чтобы мной притвориться... Оставь ее в покое, у тебя нет над ней власти.       — Гор! Собственной персоной. Это моя шезму, — Сет скидывает с себя морок и предстает перед ними огненно-рыжим юношей, чье лицо искажают веселье и забава. — Мне в дар отдана, моей женой должна быть, не твоей! Равновесие нарушаешь, с тьмой якшаешься. Не боишься наказания?       — Известно тебе, что ничего не боюсь. И ей бояться не позволю. И за себя, и за нее перед Осирисом ответ держать буду. Но не перед тобой. И раз в сны ее лезть вздумал, то найду тебя и головы не сносишь, — Амен говорит спокойно и ровно. Голос его вибрирует силой в груди, к которой Эва прижалась в поисках утешения и защиты.       — И что же, каждый сон ее стеречь будешь?! Не уследить тебе за ней, солнцеликий, — Сет зло скалится, — Днем заберу, раз ночью не даешь. Сон же сотрешь ее опять, забудет про опасность.       Амен взгляд на Эвтиду переводит, и у нее дыхание в груди схватывает. Столько тепла и покровительства в его глазах, словно на дитя смотрит неразумное.       — Не буду стирать, пусть помнит. Спросить побоится, да тревогу почует, коль ты рядом пройдешь. Убирайся, Сет, и дорогу сюда забудь, — эпистат склоняет голову и теплые губы касаются взмокшего девичьего лба. Эва жмурится от удовольствия. И просыпается.       — Очнулась! — Ливий проходится мокрой тряпкой по ее лицу, и Эвтида сонно морщится, словно недовольный щенок фенека, приподнимаясь на локтях. Жара вокруг стоит невыносимая, духотища. В комнате помимо лекаря египтянка мутным взором видит Тизиана, качающегося на пятках неподалеку. Больше никого.       — Думали, не очнешься! Двое суток не просыпалась, все металась по кровати, да бормотала во сне, звала... — Ливий осекается, глядя на исподлобья смотрящего Тизиана, — всяких... Людей. Что с тобой было? Думали хворь добралась до тебя, да сыпи нет. Что снилось тебе?       — Всякие... Люди, — Эвтида подхватывает игру и тянется к чаше с водой, чтобы промочить пересохшее горло. Сон как живой перед глазами стоит. Неужто правда все? С Сетом она лично познакомилась не так давно, и гадать не нужно. Так неужто Амен со своим чутьем... Гор? Не слишком ли много богов на ее скромную Ка зарится? Совсем Эва поплыла от нервных болезней, что такое снится ей.       — Сообщу эпистату, что она очнулась, — Тизиан выходит из комнаты, оставляя лекаря и девушку наедине.       — И? — Ливий ждет ответов, щурясь. Не чужой человек Эвтида ему, дружит он с ней. А посему и знать хочется, отчего она так стенала да по простыням металась с именем слуги фараонова на устах.       Но Эвтида упрямо молчит, сжимая в руках чашу. Ни смущенной не выглядит, ни напуганной, отчего у лекаря еще больше вопросов в голове роится.       Что рассказать? Правду? Ну уж нет, точно больше работать не даст никто. Скажут, разум покинул, и отошлют в лечебницу на опыты.       — Снилось всякое, — Эвтида думает, как и не солгать другу-лекарю, и совсем за дуру не сойти. — Злой человек погубить меня хотел, обманом сердце мое забрать. А добрый спас меня, — Эва бескорыстно пожимает плечами.       — Я, кажется, догадываюсь, кто был этим добрым человеком, — Ливий хохочет в кулак, тщетно пытаясь скрыть смех кашлем.       Эве отчаянно хочется улыбнуться в ответ, до того ситуация смешной и глупой кажется, как строгий голос эпистата рушит легкость атмосферы невозвратно.       — Оставь нас, Ливий, — в дверях застывает внушительная фигура Амена. Лекарь напоследок мягко сжимает девичье предплечье в ободряющем жесте и тихо уходит.       — Два дня провалялась, ленивая. Отдохнула, стало быть, вдоволь. Два дня трудиться будешь без сна и отдыха. Со следующей зари, — Эва задыхается в возмущении. Амен милосердным не был никогда, но чтобы настолько? Девушка думает, что такой сон ей больной разум нашептал, не более. — И, Эвтида. Одна поселение не покидай. Говорят, змеи красные по окраинам пески тревожат. Ни к чему тебе их яд узнавать.       Эва вскидывает взгляд. Неверяще смотрит, как лицо Амена озаряется отголоском улыбки, что видела во сне. Но не проходит и мига, как эпистат разворачивается и молча покидает комнату, оставляя девушку растерянной и одинокой в собственной взбитой постели.       Эвтида еще долго лежит на взмокших простынях, стискивая зубы и думает. А после решается: сегодня же ночью она у эпистата все разузнает. Все тайны выведает, все вопросы утолит. Не в ее характере валяться верблюдом болезным до следующей зари да покорно слушаться. Бунтаркой выросла, бунтаркой и помрет. А раз ее сны может проныра Сет потревожить, то пойдет она туда, куда ему не забраться — в сон Амена прямиком. И пока всю Ка из него не вытрясет вместе с ответами, не уйдет.       Интересно, боги видят сны?