похоть и ненависть

      В качалке холодно и пахнет сыростью. Серые обшарпанные стены буквально давили со всех сторон. Развалившийся на диване Кащей уже изнемогал от ломки. Выкурив за всю прошедшую неделю несколько самокруток – косячков из папирусной бумаги – опиумного, быстродействующего наркотика, решил доставить себе удовольствие немного иным путëм. А именно – через вены.       Такую роскошь он мог позволить себе только в отсутствие кого-либо рядом. Наедине с собой он чувствовал какую-то... концентрацию что-ли? Концентрацию на себе и своих ощущениях. Никто не отвлекает, не пытается помешать. Ты сидишь в одиночестве и ловишь кайф, эйфорию.       Вот и сейчас так. Вставляя шприц в иглу и наспех набирая жидкость в цилиндр шприца, Кащей медленно вводил инъекцию в вену, слегка прикрывая глаза от накатывающего возбуждения. Кончики пальцев его покалывали, будто тысячими иглами были проколоты. Адреналин буквально кипел в венах, призывая к большему. Никита ни разу в своей жизни не пожалел о том, что связал свою жизнь с любимым опиумом. Это как алкоголь и сигареты – на все случаи жизни, всегда рядом, всегда в чувства помогут привести, вытащить из любой депрессухи. Кащей считал, что это его трое самых преданных товарища: водяра, сиги и наркота. Можно было бы добавить в этот небольшой списочек четвëртым пунктиком одного важного человечка, но с недавних пор Никита просто вычеркнул его. Из своей жизни, из своей памяти, из своего грëбанного несуществующего списка. И попытался как можно скорее забыть и начать двигаться дальше. Получалось неплохо.       Ровно неделю назад – ебучую неделю назад – Кащея отшили из группировки и отмудохали целой толпой. Вова – уëбок – унизил его перед всеми и оставил сидеть на морозе с расхуяченным в ноль лицом, а теперь преспокойненько живëт своей жизнью и контролирует весь универсам. Просто охуенная смена распорядка дел.       А ведь ещë недавно Кащей с уверенностью мог назвать Адидаса настоящим пацаном, примером для всей улицы и, конечно же, своим лучшим другом. Кто же мог знать, что его же люди против него пойдут, что Вова внезапно захочет совершить переворот: свергнуть его с пьедестала и занять место лидера, самого старшего. До ужаса глупые и самонадеянные вершители человеческих судеб. Теперь будут бегать по району и хадишевских пиздить во имя мести за Ералаша. Кащей только усмехался. Вот как можно быть такими неосмотрительными и неосторожными в своих действиях? Как на них будут другие улицы смотреть после такого? Авторитета никакого, так ещë и отбитые напрочь, валят всех, кто на дороге попадается. Обидно. Никита же по другому всë это решать хотел. Лучше бы замяли дело нахуй, чем провоцировали на большие конфликты между группировками. «Без меня всë равно не справятся. Завтра же на коленях приползут и будут умолять о помощи», – именно такими мыслями Кащей себя и тешил, пока опиум ядом разползался в его венах.       Парень только на миг прикрывает глаза, чтобы вздремнуть, как вдруг слышит тихий, но уверенный стук во входную дверь качалки. Сначала старшему думается, что это побочный эффект от наркоты жалит. Смеëтся даже. Но стук не прекращается, за ним уже и за дверь дëргают пару раз, всë отчëтливей и отчëтливей это прорисовывается в сознании. Тот, кто там стучит, явно уходить не собирался. «Небось сама смерть за мной пришла», – снова на смех пробивает. Кащей вздыхает тяжело, поднимается с насиженного места, слегка пошатнувшись, торопливо прячет все следы преступления в шкафчик, а шприц выкидывает в урну, даже не заморачиваясь о том, что его там может кто-то увидеть. Правда срать Никите хотелось на это. Пару раз протерев глаза, он пошëл к двери и неспеша открыл. На пороге стоял Адидас и уверенно придерживал дверь, чтобы Кащей чуть что не захлопнул еë нахер.       И не прогадал. На чужом лице – на родном лице – тут же отразилось крайнее возмущение вместе с замешательством. Вполне ожидаемая реакция.       — Я с миром, — тут же предупредил его Вова и даже попытался мягко улыбнуться для правдоподобности. Сказать, что это не произвело никакого эффекта – ничего не сказать, — Поговорить пришëл. Не прогоняй, Кащей, — после этих слов он шагнул ближе, старательно игнорируя резкий запах алкоголя, разивший от Никиты. Взгляд внимательных карих глаз невольно скользнул по усталому, вымученному лицу: большим фонарëм под глазом, полученный в процессе той драки неделю назад, который уже начинал бледнеть; также по лопнувшей, покрасневшей губе. Сердце ощутимо сжалось от ниоткуда взявшегося чувства вины. Это же они его так.       Жестоко. Очень жестоко.       Кащей только брови поднимает, замечая это «разглядывание», смотрит в ответ также пристально. Будто гляделки – далеко не шуточные. Ведь гостей он, мягко говоря, не ожидал в такой час, тем более таких. Да и делать ему нечего больше, кроме как с предателем разговаривать? Вот уж точно. Мимолëтный порыв в душе: холодному, замëрзшему сердцу Никиты хочется пустить Вову, но а головой, последним оставшимся рассудком Никита понимал, что к хорошему это не приведëт. Повторения той истории он не очень-то хотел, настрой ведь сейчас совершенно не враждебный. Думал, расслабончик в этот вечер будет, но нихуя. Облом.       Хотя с другой стороны интересно, что Вова ещë собирается сказать. Поэтому, максимально постаравшись, Кащей поборол себя. Отступил в сторону, тем самым разрешая тому войти, но сохраняя при этом молчание. Суворов руки суëт в карманы и облегчëнно выдыхает, не ожидавший, что его так легко пустят. Но тем не менее, нужно оставаться настороже. От Кащея ведь всякого ожидать можно, это же Кащей, а он – пиздец, как непредсказуем.       Идя за ним в комнату и параллельно изучая всë помещение (на наличие чего-то подозрительного, например, наркотиков), Вова попытался придумать, как можно разговорить молчаливого – совсем несвойственно-молчаливого – Кащея. Тому как будто уже безразлично было всë происходящее вокруг. Хотелось только унюхаться вусмерть, уколоться и улечься спать. Всë.       Никита упал на диван, закинул ногу на ногу и принялся сверлить взглядом вставшего в проходе Адидаса.       — Смотрю, ты тут хорошо устроился, — хмыкнул Вова, но вспомнив зачем он здесь, все намëки на веселье тут же слезли с его лица, и он вновь принял серьëзное выражение, — Знаешь, я хотел обсудить с тобой всë и...       Но вместо того, чтобы дослушать, Кащей трагично надломил брови, останавливая Вову одним резким движением руки и тут же начиная говорить о своëм. Привык же контролировать ситуацию, как никак.       — Не имеет значения, Во-ва, — имя это с особой интонацией выделил, — Можешь уходить. Мне очень сильно похуй на все эти объяснения. Выводы уже давным-давно сделаны, поэтому нечего это мусолить и мусолить, — разводя руками, продолжал он, а затем эмоционально ткнул пальцем в воздух, словно прокалывая его иглой, — Я больше не универсамовский, я не с вами, ха-ха. Так к чему все эти переговоры?       Так оно и есть. Кащей был прав. Всë, что произошло – уже произошло. Бесповоротно и невосполнимо. Это был конец всех их тëрок и делюг. Конец всего. И ни о каком продолжении общения и речи быть не могло. Вова унизил Кащея. Он сделал это у всех на глазах. Более того, заставил всех остальных стать причастными к этому унижению. И этот конец ни в коем случае не подлежит изменению, конец – это конец, другого исхода уже не будет никогда.       — В одном ты был прав: Мы с тобой такой долгий путь вместе прошли, поддерживали друг друга всегда, помогали чем могли там, — начал перечислять Адидас, — Всë бы не закончилось так, как закончилось, если бы ты не был несправедлив по отношению к пацану нашему, Ералашу. Таким образом, ты всю группировку предал, потому что не защитил Ералаша, когда это было необходимо, — хмуро закончил он, сложив руки на груди в ожидании настоящего взрыва. Нет, даже не взрыва, – урагана. Кащей когда злился – настоящий пиздец по всем фронтам случался. И это ещë мягко сказано.              — Ералашу сейчас настолько насрать на ваши отомщения, он бы даже не подумал, что вы, окрылëнные свободой действий, начнëте беспредел этот творить. У всего должна быть грань, Вова, у всего. И если ты такой простой истины не понимаешь, то нам не о чем с тобой разговаривать, — бурные потоки всë лились и лились. Громкий голос Кащея заполнил всë пространство собою, казалось, спрятаться было уже некуда, — Это улица, мать твою. Чего ты хотел? Чтобы Хади-Такташцы нам руки любезно целовали и поклоны отвешивали? Наивный. Это ни первый, и ни последний такой случай. Понял меня, или нет? Это будет продолжаться. Ералашей таких ещë миллион погибнет, и чë мы делать будем? Каждого встречного гасить во имя правосудия?       Под конец этой пламенной речи его голос слегка сорвался. Не обратив на это никакого внимания, Кащей вновь взял в руки сигарету и поджëг, закуривая. Чем-то же надо было восполнить... Организм, к тому же, стрессовал сейчас, поэтому сильно нуждался в куреве.       — Нельзя было всë это так оставлять, — стоял на своëм Вова, — Нашего пацана забили досмерти, ещë и череп промоломили, а мы должны были просто смолчать? — Адидас подошëл ближе, — Я ведь знаю, ты понимаешь, что так неправильно. Твари, которые убили Ералаша на свободе: будут жить, семьи заводить, и ни о чëм особо не париться... А наш пацан, не успевший ещë толком жизни повидать, в этот момент будет в могиле лежать, мëрзнуть. Разве это честно? Сам посуди. Мы должны были сделать хоть что-то. Ради светлой памяти о нëм.       — Конечно, должны были, — иронично усмехнулся Кащей, с блаженством пропуская разъедающий дым себе в лëгкие, — Но по крайней мере можно было решить всë по тихому, не привлекая лишнего внимания, а не идти целой толпой на их улицу и рубить головы. Вы людских понятий не зна-е-те, — последнее слово он проговорил по слогам.       «Как по тихому-то решить в такой ситуации?» — горько усмехнулся Адидас и отвëл взгляд, не решаясь озвучить это вслух. К тому же, Никита ясно дал понять, что его уже мало волнует эта тема. Что и неудивительно. Если бы не отшили – всë сто процентов сложилось бы по другому. Резко поднявшись с дивана, Кащей обошëл стол и неспеша приблизился к задумчивому Адидасу, всë также стоявшему на проходе комнаты. Со всей осторожностью пододвинул его – как диковинку какую-то – и ушëл к тренажëрам, лишь бы оказаться как можно дальше от Вовы.       — Ну, всë сказал? — криком обратился он к младшему, — А теперь пиздуй отсюда. Понял? Пока я греха на душу не взял.       «Греха на душу не взял» — повторил у себя в голове Вова и опустил голову, слыша то, как Никита что-то там возится с обогревателем, матерится сквозь зубы о том, как же он замëрз. И вправду что-то похолодало. Причëм на улице было не так прохладно, как здесь, в качалке. Это и удивляло больше всего.       Одно мгновение Суворов смотрел в пол, а затем его взгляд каким-то чудесным образом упал на урну, стояшую за высокой тумбочкой. Внутри валялось что-то похожее на... Шприц? Да, именно. Использованный, полупустой шприц. Подойдя ближе, Вова смог разглядеть его поближе и принять для себя один факт: слухи не врали. Кащей на самом деле черняшкой колится втайне ото всех. И кто бы мог подумать... Значит, этот ублюдок время от времени просиживал тут чë-то без смысла, кололся. И, наверное, в минуты смерти Ералаша – тоже тут был, кайф ловил. Именно мысль об этом заставила Вову разозлиться, его терпение затрещало по швам.              — Отлично, Никит, — от того, с какой интонацией Вова проговорил его имя, Кащей вздрогнул. Всë же редко можно услышать подобное из уст самого Вовы, ведь тот больше к старым-добрым кликухам привык, нежели настоящим именам, — Когда в очередной раз тебе крышу сорвëт от черняшки и ты будешь загибаться где-то на морозе, брошенный и угашенный, не забудь написать своим дерьмом на снегу: «в моей смерти прошу винить Владимира С.»       Кащей полуобернулся на него с нечитаемым выражением лица, хотя глаза в этот момент потемнели от гнева. И прежде чем тот, что-то бы предпринял, Вова первый сорвался с места и зашагал в его сторону, мигом сокращая малейшее расстояние между ними.       — А ты не волнуйся, рожа автоматная, — парировал Кащей, делая затяжку и выдыхая едкий дым прямо в лицо подошедшему Адидасу. Тот кривится от ядрëнного запаха этих отвратительных сигарет, потребляемых Никитой. Настолько отвратительные, что вонь эта запоминается на долгие годы вперëд, и именно по ней с лëгкостью можно узнать его, Кащея из сотни тысяч других таких же алкашей, — Если я вдруг реально загнусь, то обязательно захвачу тебя с собой. Одним лишь движением руки. Можешь даже не сомневаться. Я тебя другим не оставлю, — активно жестикулируя, продолжал говорить он, с каждым словом повышая голос сильнее. — Ты – мой. Понял или нет?       Последняя фраза была уже выкрикнута, голос Кащея дрогнул в процессе. Чëрт, как же легко можно вывести его на эмоции, тут даже стараться особо не надо. Стоит лишь один раз не согласиться с ним. А если уж ты против него что-то скажешь, то готовься к трëхчасовым нотациям. И это даже не преувеличено. Поэтому, Вова понимал, что если не остановится сейчас, то исход у этого всего будет очень и очень херовым. Всë таки расхождение во мнении – серьëзная причина для этого спора. По краней мере, Кащей именно так и считал, потому что эгоизма в нëм было много, нетерпения упрëков от окружающих его людей. А как известно, гордыня – и всë то, что идëт вкупе с ней – делала с человеком просто несоизмеримые вещи. Но, тем не менее, Никиту нельзя было назвать таким уж плохим. Также как и хорошим.       — А если не понял? — уже открытая провокация со стороны Адидаса. На его сухих губах расцветает лëгкая полуулыбочка, когда он лицезреет вмиг поменявшееся выражение лица Кащея, — Что тогда?       Моментально повисшее между ними молчание не сулило ничего хорошего, учитывая ещë то, что Кащей отвëл взгляд и отошëл в сторонку для того, чтобы потушить сигарету. На Адидаса он почему-то перестал обращать внимание, как-то выпав из реальности что-то. Но он ведь не собирался слушать. Абсолютно никакого сочувствия в его глазах не было. Ему же глубоко плевать на судьбу этого мальчишки – Ералаша. Плевать на то, что произошло. Плевать на всë, что происходит сейчас и что ещë будет происходить. Плевать, плевать, плевать. Главное – это своë собственное благополучие и вообще всë, что с этим связано. Больше ничего не волновало.       — Психопат.       — Да? — с наигранным удивлением переспросил Кащей.       — Конечно, — с готовностью ответил тот, вглядываясь в тëмно-зелëные глаза, которые при этом тусклом свете казались совсем чëрными, — Никита, Никита... Почему же ты как еблан последний поступаешь? Ты ведь не такой, — он разочарованно глянул на него.       — А какой я по-твоему, а? — заинтересованно поддавшись вперëд, спросил он, — Святой? Благодеятель? Ты за кого меня принял-то, сам понимаешь, а?       — Ты бесчестный человек, теперь я понимаю. Ты всегда был таким, а я – дурак, не замечал этого. Или же старался не замечать, — почти выплюнул он, — Но это сейчас не самое важное. Важно то, что в моих глазах ты не просто бесчестный человек, а ещë, вдобавок к этому, жалкий алкаш и наркоман, которого по городу никто и в хуй не ставит.       В это мгновение – после всего сказанного – Вова ожидал удара в челюсть и уже приготовился, но вместо этого горячее тело Кащея внезапно вжало его лицом в стену, навалившись сзади. Адидас замычал сквозь сомкнутые зубы от неожиданности и боли в раненой спине, никак не успев среагировать на такой выпад. Хотел было начать вырываться с новыми силами, но не успел даже предпринять что-то. Перед глазами попросту всё поплыло, особенно когда цепкие кащеевские руки стали нагло блуждать по его телу; бокам, спине, бëдрам и даже чуть ниже, словно выискивая что-то. Хотя на самом деле – откровенно лапая.       — Специально выводишь меня из себя, рожа автоматная? — Кащей провëл языком по его ушной раковине, снова обжигая раскалëнным воздухом, и по телу Вовы пронеслась волна возбуждения, сосредотачиваясь внизу живота, — Мириться пришëл? Тогда хули дерзить продолжаешь старшему своему?        Продолжая грубо ощупывать его, Никита постепенно спустился ниже, чтобы обвить руками чужую талию и с силой рвануть на себя. Вова тихо простонал от такой силы соприкосновения их тел. Вдруг задницей почувствовал вставший член Кащея через ткань штанов и еле сдержал себя от того, чтобы начать в открытую тереться об него. Но Никита не требовал ответных действий. Он лишь плотнее прижался грудью к вовиной спине и коснулся губами затылка, восторженно вдыхая аромат волос, практически впечатывая в себя этот запах. Колени Адидаса подкашивались, он опëрся о стену двумя руками, чтобы ненароком не сползти вниз, пока Кащей уже вовсю сжимал в руках его ягодицы, а затем, схватив за бëдра начал примеряться, делая движения вперëд-назад, прямо через одежду создавая трение. Оно было приятным, хоть и с каждым разом становилось всë болезненнее и болезненнее. Хотелось большего. Прям до дрожи.       Не став сильно тянуть с этим, Кащей резко развернул Вову к себе лицом и бесцеременно начал сдирать с него верхнюю одежду, пока тот держался за его плечи и тупо находился в какой-то прострации. Нахлынувшие чувства забирали последние силы и не позволяли мыслить здраво. Оставив Суворова в одних штанах, Никита примкнул к его шее и с остервенением впился в бьющуюся жилку. Вова только прижал его к себе сильнее, зарываясь в кудрявые волосы на затылке. Ладони Кащея оглаживают всë его тело так – обманчиво нежно, и Вова попросту теряет бдительность, вверяя себя этому человеку. Далее следуют ещë более мягкие поцелуи, облизывания, да так что все нутро Суворова сжимается изнутри и он иступлено мычит, закатывая глаза. Но все хорошее кончается, трезвят шальную голову цепкие укусы, да такие, будто кусок плоти намерены оторвать. Вова, впрочем, даже и не думает сопротивляться. Вместо этого он наоборот подставляется. И звука не издаëт, хотя больновато.       — Какая же ты сука, Вова, — рычит он, — Предательская гнида, — выцеловывая, — Ненавижу, тварь, — ни одного сантиметра кожи не оставляет без внимания, прислоняется губами, мажет слюной, всë не может насытиться. Затем поднимается выше и встречается взглядом с карими глазами, проникновенными такими, смотрящими на него с ответным интересом. — Надеюсь, ты понимаешь, насколько сильно разозлил меня.       Он клюëт его в челюсть и с голодом всасывает нижнюю губу. Вова выдыхает Никите прямо в губы, кладëт правую руку на его затылок и силой надавливает, заставляя поцеловать себя. Получается очень мокро и жадно, время от времени они стукались зубами, пускали в ход языки и сплетались. Кащей, не прерывая поцелуя, касается оголëнного торса Вовы и ведëт вниз, вырисовывая полоски, а затем проводя по ним же короткими ногтями – весьма ощутимо. Зажимает сосок между пальцев, заставляя Адидаса стонать и беспомощно обхватывать и со всех сторон, лишь бы оказаться ближе. Не он один этого хотел.       Поддавшись искушению, Вова притянул Никиту ближе и принялся наощупь расстëгивать его чëрную рубашку, пуговица за пуговицой, и вот – она уже отлетает в сторону, оголив торс Кащея. Парни жмутся друг к другу, кожа к коже, ощущая тепло исходящее друг от друга. Это было намного интимнее, чем секс. Больше похоже на объятия двух давно скучавших людей. Наверное, так оно и есть.       Наконец старший отлипает, подхватывая Вову под бëдра, и заставляя полностью опереться на себя, несëт к столу. Суворов лицом вжимается в его плечо, скрещивая ноги у него на пояснице. А Никита ничë так, сильный. И словно услышав его мысли, Кащей начинает хохотать, ещë и так задорно. Отодвигает ненужные вещи свободной рукой, и Вову садит на уже полупустой стол. Только видик этот ебанный в спину упирался, но невелика беда, младший мог и потерпеть. А когда ловкие ручища Кащея начали расстëгивать ремень на его брюках, стаскивает всë вместе с трусами и оставляя Адидаса полностью обнажëнным, – он об этом хуйланском видике и думать забыл.       Покончив с последним элементом одежды Вовы, Никита решил сразу же и себя раздеть до конца, чтобы потом зря времени не терять. Но в следующую минуту его покоробила уже другая возникшая проблема. Вова был совершенно не готов принимать его член без должной растяжки. Иначе больно будет им обоим.       — На чëм бы тебя растянуть-то, рожа автоматная, — задумчиво кусает губу Никита. И тут его озаряет идея, вынуждающая суетливо забегать по залу в поисках чего-то, — Щас всë будет, ты только там это... запал не теряй, понял? Хуй не должен упасть без разрядки.       — Ну как я могу потерять весь запал, когда прямо передо мной бегает голый Кащей? — улыбнулся Вова, заставляя Никиту с другого конца зала безудержно зассмеяться.       А вернулся он уже с непонятной колбочкой в руках. Открыв зубами крышку, обильно смазал этим влажным средством пальцы. Согнул одну ногу Вовы в колене, и нащупав проход, втолкнул туда один палец. Суворов аж воздухом подавился, но не от боли, а от соприкосновения разгорячённой кожи и холодной смазки. Сначала один палец, затем второй. Это чувство было таким... странным. Хотелось чтобы оно исчезло и также хотелось чтобы объëм наполненности увеличился в разы. И пока Вова пытался понять, готов он или нет, Никита уже начал активно и методично вбивать пальцы, пытаясь найти правильный угол. Колечко мышц, тем временем, не переставало сокращаться и, судя по всему, Суворову долбëжка пальцами не приносила никакого удовольствия. Даже наоборот, создавала лишь болезненные ощущения, а кроме них – ничего. Кащей вдруг остановился, буравя взглядом нервно вздымающуюся грудь и напряжëнные желваки на лице Адидаса. Резко вытащив пальцы из пульсирующего ануса, услышал в ответ шипение.       — Тебе сильно больно? Или просто неприятно? — почти обеспокоенно спрашивает Кащей, заглядывая в его лицо, — Ну, как, потерпишь?       Слишком много вопросов.       Хмуря и без того изогнутые брови, Вова, ничего не ответил, лишь продолжил учащëнно дышать и сжимать руки в кулаки до побелевших костяшек. Взгляд его направлен куда-то в сторону, лишь бы не видеть этой наглой ухмылочки Кащея, который всем своим видом демонстрирует выигрышность позиции. Тем не менее, несмотря на явное нетерпение и веселость, Никита насаживает его на пальцы очень аккуратно, почти невесомо разглаживает стенки внутри, постепенно проталкиваясь глубже. Но этого мало. Чертовски мало. Хочется больше, сильнее, чаще и резче. Хочется запомнить этот момент, запечатлеть у себя в памяти, приколоть гвоздиками. Эти мысли не давали спокойно выдохнуть. Низ живота свело приятной судорогой, и Суворов невольно сжался на чужих пальцах, представляя то, что будет делать с ним Кащей дальше. Это его нервировало, но одновременно с этим и заводило.       Наконец Никита добавляет четвëртый палец, делая возвратно-поступательные движения, только уже с небывалым напором, заходя слишком далеко, до самой простаты. Наугад бьëт по разным углам, двигая пальцами туда-сюда и толкаясь, создавая неловкие хлюпающие звуки. Теперь уже становилось куда приятнее, чем до этого. Адидас сдерживается от подступающего к горлу стона, проглатывая его, словно слюну. А Кащей продолжает наблюдать за реакцией, опуская свободную руку на член Вовы, проводит по головке большим пальцем, гладит, спускается вниз к мошонке, теребит и ласкает. Губы свои разбитые кусает, ждëт чего-то.       — Я уже готов... — задушенно бормочет Вова и за шею тянет Кащея к себе, затягивая в долгий поцелуй. Такой же насыщенные, как и все предыдущие.       Никита прикрывает глаза и поддаëтся, обводит языком контур чужих губ. Затем вытаскивает пальцы из Вовы и сам устраивается между его разведëнных бедëр, приставляет член ко входу и мажет круговыми движениями. Суворов громко и протяжно скулит, отстраняясь от чужих губ, смотрит в глаза, коротко кивает – даëт зелëный свет. Кащей входит сразу – резко и на всю длину, не жалея. Но это и не больно, нет. Это безумно приятно. Это безумно. Адидас откидывает голову назад, громко простанывая от наслаждения, током прошедшего по всему телу. Кащей, не медля ни секунды, припадает к открывшейся ему шее, начиная выцеловывать кадык, прямо там оставляя засос. С ходу толчки становятся быстрыми, выбивают весь воздух из лёгких что одного, что второго. Вова ставит одну руку на стол позади себя, чтобы найти точку опоры, но вместо этого рука падает на спизженный откуда-то видик. Но да Бог с ним! Реально, плевать. Плевать даже тогда, когда Суворов хочет вернуть руку на шею Кащея и делает это настолько быстро, что просто сносит этот ебучий видик к хуям, и он с грохотом падает на пол. Никита не сразу это осознаëт, но потом сквозь зубы матерится, сильнее вдалбливаясь в податливое тело Вовы, словно наказывая его за такую оплошность.       В паху уже всë кололо. Член давным-давно требовал разрядки и, не сдерживая свою потребность, Вова тянется к нему, тут же получая по руке. Уже собираясь возмущаться, Суворов внезапно оторопел, когда мокрая от слюны ладонь Никиты обхватывает его колом стоящий член и начинает водить, подстраиваясь под ритм толчков и движения их тел. Прекрасно. Кащей сам хочет дрочить ему. Кащей хочет контролировать абсолютно всë. Кащей хочет, чтобы сейчас Адидас целиком и полностью зависел от него.       — Ты только мне принадлежишь, — на выдохе шепчет с жаром, сжимая чужой ствол у самого основания. А внутри толкается так резко и грубо, что у Вовы аж в глазах темнеть начинало с каждым таким толчком, а в мозг со всей силы ударяли колючие звëздочки. Это была приятная боль. Боль, граничащая с незабываемым удовольствием, — Скажи это. Скажи, что ты мой.       Если бы они сейчас находились при других обстоятельствах, то Адидас бы абсолютно точно закатил глаза или, как минимум, посмеялся бы над дотошностью Кащея. Вечно ему всë подтверждения какие-то нужны. Недоверчивости этой просто не было предела. Но с другой стороны, Вова вполне себе мог его понять. Кащей едва ли мог с уверенностью назвать кого-то своим другом. Были и собутыльники и согруппировщики и знакомые-зэки и барыги, с которыми он мутки крутил. И даже менты-взяточники. Но настоящих друзей – нет. Никита считал, что Вова – это подарок свыше. Но почти сразу же начал сомневаться в этом.       — Пока ты трахаешь меня – я твой.       — Понял, принял, обработал, — закивал Никита, совершая сразу несколько фрикций за секунду. Дышит он тяжело, будто десять кругов по стадиону ебашил. В общем-то, Вова точно также, — Сейчас трахать перестану и всë, сразу в чужого превратишься? А, Вовчик? Я, если честно, о такой магии и не слышал.       — У тебя рот вообще закрывается? — вытирая вспотевший лоб свободной рукой, высказывает своë недовольство Адидас. А потом чуть ли не падает со стола при новом толчке. — Тиш-тише, а то убьëмся ещë.       Кащей совершает ещë несколько возвратно-поступательных движений и без труда кончает в несопротивляющегося Вову. Внутри разливается приятное тепло. Адидас чувствует, что он уже тоже на грани, но разрядки должной не достаëт. Старший чувствует это, поэтому помогает – почти полностью выходит из тела Адидаса, а затем заполняет его снова. Звонкий шлепок и стон – один на двоих – разносится по комнате. Никита давит на нужную точку, не сдвигается с места. С приоткрытым ртом в немом крике, Вова наконец-то кончает, сильно сжимая Никиту внутри. Кончает и жмурит глаза до слëз в уголках. Он тянет руку и встречается с рукой старшего, крепко хватается за неë в поисках опоры. Переплетая с ним пальцы, Никита целует его в шею.       — Что это сейчас было, — хрипло шепчет Вова, поглаживая старшего по мокрым, кудрявым волосам. Впрочем, даже не надеясь услышать внятный и чëткий ответ на свой вопрос.       Никита молчит. Лишь тыкается лицом в плечо Суворова, жмëтся ближе, обнимает. Опять эта несвойственная никому из них нежность. Но нежность, которую они оба заслуживали спустя столько времени напряжения. Не вечно же морозить друг друга и отказывать себе в таких очевидных желаниях, верно?       Верно. Вот Кащей тоже так думал.