Your wish is my command

Это начало моего внутреннего монолога. Внутреннего, конфиденциального и сохраненного от посторонних глаз и ушей. Монолога, который произвольно проигрывается в моей ветреной голове по различным причинам, и не всегда он поддается моему контролю. С каждым днем я на сантиметр приближаюсь к гибели своей больной натуры, с каждым днем температура моей крови становится на сотую градуса выше, готовясь сварить меня заживо и изнутри. Знаю где у Господина Ён лежит пистолет, однажды он поможет мне украсить зеркала в твоей гардеробной частью себя. Подобрать момент, когда ты откроешь глаза от громкого и резкого шума в одной из соседних комнат, будешь звать меня, но на твой зов никто не придет, в недоумении встанешь с кровати, с каждым моментом будешь становиться разъяреннее, а лексика, употребляемая ко мне, будет становиться грязнее и ниже, сначала зайдешь в ванную, потом на кухню, по привычному тебе маршруту, а потом уже в свой гардероб, где буду тебя ждать с пулей во лбу, выстреленной в упор, и окровавленной улыбкой на лице. Это была бы очень нелепая и откровенно глупая смерть, достойная премии Дарвина, но впрочем, самое эффектное увольнение. Донха. Дон ха. Ён Донха. Дун Ся. Янь Дун Ся. Наследник конгломерата Ён. Мой хозяин. Удивительно, как ты отличаешься от остальных детей. Нечистоплотных и опасных детей, от которых держишься на расстоянии. Но можно ли тебя еще называть ребенком? Тебе уже 15 лет, но знаешь, один из детских иррациональных страхов, что никогда не сможешь перерасти цифру 160 можно частично считать сбывшимся, ты, конечно, перерос это число, но все же остановился на 164 сантиметрах и не стал, как мечтал, такого же роста как и Хаджун. Хаджун, чье имя в этом доме негласно символизирует ласточку свободного полета, которая потеряв гнездо, зовет мир своим домом. Ты не такой как он, ведь никогда не покинешь это гнездо и навсегда останешься во власти своих деспотичных родителей, игрушкой в руках людей, развративших твое нутро. Даже в 15 лет ты все еще выглядишь как ребенок, чьи фарфоровые кости вытянулись в длину. Твое лицо все еще не утеряло детскую невинную припухлость. И телосложение осталось подростково-худым и прямоугольным. Кожа такая же молочная, как и была несколько лет назад. Только светлый и нежный пушок стал слегка грубее. Интересно, когда станешь ровесником нынешнего Хаджуна, как ты будешь выглядеть? А когда станешь ровесником нынешнего меня? А Господина Ёна? Будешь ли таким же кукольно-миниатюрным со слегка вздернутым носиком? Справедливости ради, мне до одури нравится работать в доме твоей семьи. Нет, все же, твоей корпорации. Мне нравится раз в никогда пересекаться с Отцом, чье лицо уже не могу вспомнить, и нравится раз в никогда, но чуть чаще, пересекаться с Матерью – беловолосой женщиной, чья фигура осталась безупречной, несмотря на пережитые однажды беременность и роды (эти жертвы того определенно стоили). Больше всего мне нравится иметь дело с тобой, твоими капризами, твоими желаниями. Мне нравится быть в твоей власти. Мне нравится исполнять волю Господина и Госпожи Ён. *** Мой монолог, мой деятельный сон прервался звонким «Чонсон!» из маленького рта с абсурдно ровными зубами. Настолько ровными, что лучшие стоматологи мира мечтали бы напихать в рот глины с добавкой «зеленый чай», чтобы сделать слепок челюстей, а потом хранить в своем кабинете, как эталон, к которому нужно стремиться каждому. – Что случилось, мой Лорд? – спросил я, растянув рот в кривой улыбке. – Почему я должен тебя звать? Ты сам должен был подойти! – Простите меня, я слегка увлекся. – Хах! И чем это ты таким увлекся? Откуда в твоей тупоголовой башке могли взяться хоть какие-то мысли? – легко парировал, уделив особое внимание слову «увлекся», из раза в раз раня меня в самое сердце своим сквернословием. Донха, почему ты так жестоко обращаешься с единственным человеком, который искренне ценит тебя и дорожит тобой. Каждый раз забываешь, кто завязывает для тебя шнурки, вставая на колено. Однако… знаешь, пока Господин и Госпожа Ён мне платят, готов выполнять каждую прихоть, полностью лишать тебя воли но при этом делать вид, что воли лишен я. Готов быть проводником Господ Ён, готов быть таким же деспотом (но более скрытым). И в то же время готов покорно стоять перед тобой на коленях и принимать бесчисленные удары и глотать густую кровь, стекающую по задней стенке горла, после очень удачного побоя. Самое приятное в этом – видеть довольную и садистски извращенную улыбку, и радуюсь от осознания того факта, что справляюсь со своими обязанностями и могу тебя развлечь. Но стало ли бы для тебя великим развлечением, если бы я из такого положения упал в обморок от удара (сильнее, чем обычно) в висок? Вопрос риторический. Пока чувствую боль – я живу, если не чувствую боль, то значит, что я наконец-то заснул вечным блаженным сном, который принято называть смертью. Слишком часто, в последнее время, меня посещают абсолютно мерзкие и деструктивные, граничащие с моральным и уголовным кодексом, навязчивые мысли. Непорядок. – Да впрочем, ничем важным, мне показалось. – отшутился я. – Так с каким делом Вы меня позвали? – Когда обед? – спросил, нахмурив русые брови в своей привычной манере. Ты знаешь, если часто таким заниматься, в этой области появятся преждевременные морщины. – Обед? – изумленно посмотрел сначала на настенные часы, потом на свои наручные. – Еще не время, но я уже отдал заказ на кухню, через полчаса все будет готово, подождите немного. – Ты не мог догадаться дать заказ на полчаса раньше? Или недостаточно мозга в твоей пустой черепной коробке? – снова, снова оскорбления. Интересно, что ты чувствуешь, когда говоришь такое, когда произносишь слова с особо остро заточенными углами, которые отрезают по маленькому кусочку моей плоти, превращая любой диалог в пытку тысячей порезов? – Простите меня пожалуйста, не ожидал, что Вы закончите сегодня так рано. Разве у Вас больше нет никаких планов? – Если бы были, тебе, наверное, было бы о них известно. – Верно подмечено, тогда я сейчас скажу кухне, чтобы были побыстрее, – и сразу же достал из кармана телефон, открыл мессенджер и начал печатать «Юный господин Донха просит, чтобы обед подали сейчас». Надеюсь, понимаешь, что даже если я дал им команду, они не смогут ничего сделать прямо сейчас. *** Не люблю, на самом деле, когда по твоей вине прерывается мой бестолковый поток сознания, единственную вещь, которая помогает мне сохранять человека внутри себя, единственную вещь, приносящую мне умиротворение. Уверен, что тебе не хотелось бы узнать мою истинную сущность. Мою сущность долговязого пятиконечного чудовища, которая слишком страшна даже для самых страшных ночных кошмаров. Мои навязчивые мысли порой сильно больно бьют по голове, каждый раз, когда ты ложишься спать, мне до тошноты становится интересно, что случилось бы, если бы я под покровом ночи вернулся в твою комнату и, прижав тонкие запястья к гладкой простыни из египетского хлопка поцеловал тонкие мальчишечьи губы… или взял соседнюю от головы подушку и прижал ее к лицу специально навалившись на нее всем весом и касавшись хрупкого черепа через гагачий пух, и держал… держал… пока бы ты не перестал сдавленно кричать и бороться за свою драгоценную (во всех смыслах) жизнь. Я бы не смог сделать это голыми руками, моя изнутри дрожащая натура изничтожилась, только завидев очерненное агонией девтсвенное лицо. Я бы не смог взять на себя ответственность за смерть своего хозяина, и не смог бы лицезреть медленно бледнеющие, а затем синеющие ранее румяные щеки, которых столько раз касались мои собственные. Либидо и мортидо в чистейшем их проявлении. В любом из двух случаев, это была бы последняя наша встреча. Моя встреча с тобой, потому что твоя со мной случилась бы намного раньше. Искренне не знаю, хотел ли бы я, чтобы последним, кого ты видел перед такой кончиной, был я. *** Спокойной ночи, Донха, я люблю тебя как наставник любит своего подчиненного, как раб любит своего хозяина. В моей любви нет места похоти и сладострастию, но есть место чистой и целомудренной привязанности. Моя любовь настолько искренняя, насколько может себе позволить мое эго. Будь спокоен сегодня ночью, никто не посмеет потревожить безмятежный и сладкий сон. Никто, особенно Чонсон, самый верный и покорный слуга. Будь уверен, что как минимум сегодня ночью его разум не поглотят навязчивые идеи об умерщвлении одного из нас, и его тело не найдут в гардеробной с простреленным черепом и вязкой кровавой субстанцией, тонкой струей вытекающей из аккуратной сквозной дыры. Госпожа Ён мне говорила, что для стабильного развития эмоционального интеллекта и доверия тебя нужно обнимать несколько раз в день: «обласканный малыш реже болеет, лучше набирает вес и быстрее развивается». Она мне так сказала, когда тебе было наверное 7 или 8 лет, с тех пор я обнимаю тебя каждый вечер перед сном, что будто стало частью ежедневного ритуала. Этого мало, но как будто не могу себе позволить делать это чаще. В свою защиту попрошу вспомнить, когда Она сама это делала. Я каждый раз радуюсь, когда вижу, что рядом с твоим белокожим телом лежит маленький плюшевый щенок, который был моим подарком на девятый день рождения. Тогда ты слезно выпрашивал Отца позволить завести собаку, на коленях клялся, что станешь лучшим хозяином, но все же этого сделать Они не позволили. В тот же день, я прошелся по магазинам игрушек, пока у тебя были уроки и купил самого, по моему мнению, притягивающего взгляд мягконабивного щенка золотистого ретривера со светлым и длинным синтетическим ворсом и черными бусинными глазками, которые были почти как настоящие, и которые были способны даже у самого серьезного человека вызвать улыбку. Впрочем, сейчас тоже. Тогда ты стал хозяином двух собак: искусственной и очеловеченной. А все потому, что у Госпожи Ён аллергия на животный эпителий. Я помещаю свой таз на матрас из конского волоса, согнув ноги в коленях на 90 градусов и твердо поставив подошвы туфель на паркет из красного дерева. – Сегодня был замечательный день, Юный господин. Хочу Вам сообщить, что я уже начал работать над новой музыкой для AMPRULE. Решил поэкспериментировать со звучанием, но не уходить слишком далеко от привычной нам концепции, – уже давно вошло в привычку рассказывать хорошие новости перед сном. Наверное это связано с тем, что из-за этого сна лишаюсь я. – Думаю, что Вы оцените по достоинству. – Хорошо, Чонсон. Завтра обязан будешь показать, надеюсь, ты меня не разочаруешь. – Ни в коем случае, Вы будете довольны, – после этих слов я наклонился к юному телу, по пояс накрытому девятикилограммовым одеялом из первоклассного китайского шелка и египетского хлопка, купленным, чтобы оно не испытывало во сне сенсорной депривации, и легко его обнял, положив ладони на слабые крылообразные лопатки и наклонив голову в направлении остроугольного плечика. Крошечные ладони оказались на моей спине, и одна из них одарила мою холодную спину легким прикосновением.