Легче

      Будущее              Уверенности в правильности своих решений у Вовы становится все меньше и меньше, когда укутанная в его куртку девочка начинает сдавленно плакать на заднем сидении отцовской «Волги».              Все слишком быстро из-под контроля вышло, в голове бардак, а эмоции словно обрубило. Прямо как в Афгане, когда он впервые убил человека. Был человек, а потом одно Вовино движение — и нет человека. Адидас тогда половину дня провел на кровати в казарме, уткнувшись мордой в подушку, и изо всех сил старался не заорать в отчаянии. Серега его тогда по плечу похлопал и пообещал, что он привыкнет. Первые месяцы Вова был убежден, что Серега ему тогда наврал, просто чтобы успокоить. А потом убивать действительно вошло в привычку, когда ему напоминали, ради чего он это делает.              Сейчас он не помнил.              Айгуль на заднем сидении еще громче всхлипывает, рот ладонью зажимает, стараясь сдержать рыдания. Боится, что на нее за слабость сейчас ругаться начнут.              Вова взгляд обратно на дорогу переводит и руль сжимает до побелевших костяшек. Нужно что-то делать.              Первая мысль — поехать к остальному «Универсаму» в тренажерный зал, передать девочку в руки Маратика и пойти разбираться со всем остальным дерьмом, которое за ночь произошло. Но Вова эту идею отметает. Слухи сразу пойдут, да и ребенок, только что переживший подобный ужас, вряд-ли не впадет в панику, когда попадет в закрытое помещение, переполненное огромными мужиками.              В больницу тоже не вариант. Вова представил, как он, весь в крови и пистолетом в кармане, приводит изнасилованную четырнадцатилетнюю девочку в больницу, и прямо оттуда же на нары отправляется без возможности оправдаться.              Наташа. Наташа была хорошим вариантом — она же медсестра, Вове ногу зашила так, как даже Любка не всегда умудрялась. Да и сама по себе Наташа хорошая до невозможности. Белокурый ангел. Она точно поймет и Айгуль поможет. Но Вова помнил, что у нее смена только через пять часов начнется, а в общежитие, как и в больницу, в таком виде и с такой проблемой не пройдешь. Скряга-вахтерша ментов вызовет, стоит его ноге только переступить порог медицинского общежития.              Получается, вариантов у Вовы нет совсем. И он не знает, что в таких ситуациях делать вообще.              Айгуль опять всхлипывает, хватает себя за шею, на которой остался отвратительный засос, и пытается дыхание контролировать. У Вовы тут же перед глазами встает уродливый шрам у Кащея между плечом и ключицей.              Блять. Вот уж кто точно Айгуль понять смог бы. За исключением того, что они всем «Универсамом» выяснили уже, что эмпатия для Кащея понятие чуждое. Да и Вова сделал все возможное, чтобы в своей жизни этой морды угашенной больше не видеть.              Но Кащей точно знает, что делать. Он не рассказал Вове ни единой детали, но очевидно, что Кащей был на месте Айгуль. И Никита всегда первым рвался Вовины проблемы решить, если не делом, то советом. Хотя, по правде говоря, когда проблема касалась именно Вовы, то Кащею не западло было реально что-то делать начать, а не только пиздеть. А сейчас Вова не имеет ни малейшего понятия, что он должен делать, и появляется иррациональное желание перекинуть ответственность на кого-то другого. Хотя так за властью рвался ещё неделю назад.              Сейчас состояние бедной девочки для Вовы важнее, чем собственная гордость, напоминает он себе. Поэтому и сворачивает на перекрестке в сторону двора, в котором Кащей живет.              — Мы сейчас к другу моему заедем, — предупреждает Вова девочку.              — Я домой хочу, — совсем по-детски говорит Айгуль, — К маме.              — А потом домой тебя отвезу. Обещаю.              Айгуль на себя капюшон куртки натягивает, в куртку сильнее кутается и отворачивается к окну. Но даже так Вова видит, как сильно ее трясет.

      

      ***

             Вова с Айгуль поднимается на пятый этаж. Девочке левую руку на плечо кладет, а второй стучать собирается, но глаз цепляется за дверную ручку.              Та вся в засохшей крови.              Видимо, Кащей как вернулся со своего отшития избитый до кровавых соплей, так из квартиры и не выходил. Или просто решил не париться о чистоте своего жилья, алкашам такое свойственно.              Вова стучит, но никто не спешит открывать. Нет пьяных оров или проклятий, которые он слышал в день их с Кащеем примирения. Но звуки шагов есть, поэтому Вова опять стучит.              — Да кто на этот раз-то, а, — голос у Кащея все тот же. Не грустный, не разбитый, даже не подавленный. Просто типичная Кащеевская интонация, когда его от чего-то важного отвлекают.              Дверь открывается, в очередной раз чуть Вове по носу не заряжает, и разгорается немая сцена.              Вова на Кащея смотрит, Кащей на него, а Айгуль в пол. Морда у Никиты уже не опухшая, но синяками покрытая. Бровь рассечена, а нос, судя по всему, сломан. Явно дело рук Турбо, который первый полетел автора бить. На удивление, выглядит он относительно трезвым.              Кащей на Вову смотрит сначала действительно удивленно, а потом одну бровь поднимает, расплываясь в ядовитой улыбке.              — А я все думал, когда приползешь, — смеется он, а потом резко серьезным становится, — Благотворительностью не занимаюсь. Бывай.              И с размаху пытается дверь закрыть, да так резко, чтобы точно Вове нос доломать. Но Вова плечом в дверь впечатывается, не позволяя закрыть. Айгуль под его рукой дрожать начинает, и именно на нее Кащей внимание свое обращает. Смотрит то на нее, то на Вову.              — Собрание ОКОДа в другом месте проходит, — плюется ядом Кащей.              — Ситуация произошла, — тихо говорит Вова, через гордость свою переступает и дверной проем руками сжимает, — Нужна помощь.              Кащей уже было открывает рот, чтобы очередную гадость сказать, но взгляд его по бедной девочке бегает. И тут же рот закрывает, когда на шею ее смотрит. И уже на Вову взгляд переводит. Тяжелый такой, без ехидства или обиды. Разочарованный.              — Какой же ты уебан, Вова, — заключает Кащей и тащит их в квартиру.              Айгуль трясти начинает от хватки незнакомого ей мужчины на локте. Вова хочет ударить Кащея по его разбитым костяшкам, но Кащей сам замечает реакцию девочки и тут же отпускает ее, показательно руки перед собой выставляя.              — Тихо, — холодно говорит он, как обычно стараются зашуганную собаку успокоить, перед тем как погладить ее, — Спокойно. Никто тебя здесь трогать не собирается.              И уходит в свою комнату, оставив Вову и Айгуль в коридоре. Неизвестность раздражала, а этот черт мог хоть что-нибудь бы сказать. Чтобы не стоять как истукан, Вова с Айгуль куртку снимает. Ребенка все еще потряхивает.              — Ты не ведись на его внешний вид, — тихо шепчет Вова, стараясь успокоить, — Он так-то добрый.              Хотя самому верится с трудом.              Как раз Кащей из своей комнаты выходит с вещами в руках.              — Иди пока ванну прими, — командует он Айгуль и сует ей в руки свернутую одежду, среди которой Вова узнает собственный свитер, который он несколько лет назад у Кащея на квартире оставил.              Айгуль заторможенно переводит взгляд на одежду, и Кащей, видимо, это за недовольство тряпьем воспринимает, поэтому, фыркнув, говорит:              — Уж извиняй, женщины тут давненько не водилось, поэтому из одежды могу только свою дать.              И указывает ей рукой в сторону своей ванны. Девочка словно в трансе разворачивается и начинает идти, под тяжелым взглядом Вовы, пока Кащей с не менее тяжелым взглядом смотрит на самого Вову.              Адидас жалеет, что приехал сюда. Наивно было полагать, что Кащей поможет в такой ситуации. Скорее своей манерой поведения, которую не каждый пацан способен вынести, доведет Айгуль еще сильнее. Все не так, это не то, что нужно Айгуль, и это не то, что нужно Вове.              — Погоди, — Кащей останавливает Айгуль, вырывая Вову из своих мыслей. Девочка замирает статуей, когда Кащей ее обходит, намеренно не касаясь нигде, заходит в ванну и уже через пару секунд возвращается со своим бритвенным станком в руках.              — Теперь иди, — командует Кащей.              Вова не сразу понимает, зачем он это сделал, но когда дверь ванны закрывается за ребенком, а Кащей с тяжелым взглядом смотрит на бритву, пониманием накрывает.              — Блять, — шепчет Вова.              Кащей рядом с ним фыркает, словно смех сдержать пытается. Вова охреневше на него смотрит, а у того и в правду разбитые губы в улыбке расплываются. Это ненормально, думает Вова. Он только что отправил в ванную ребенка, пережившего на себе одно из самых жутких и нечеловеческих преступлений, а он ржет. Вова думает снова морду ему набить, но Кащей с ним взглядом встречается:              — Ты же понимаешь, что это я с тебя угораю? — улыбается он ядовито, хлопает Вову по плечу и идет в сторону кухни, — Пошли, расскажешь, как набеспределил.              Кухня с прошлого пребывания Вовы на ней не изменилась ни капли, разве что количеством бутылок с водкой на кухонном столе. Всего лишь одна и та полупустая. И форточка открыта.              Кащей заваливается на один из табуретов и водку себе наливает, всем своим видом показывая, как же он предвкушает Вовин рассказ. Эго свое потешить хочет, что без него не справились. И недели после его отшива не прошло, как все по одному месту пошло.              Вове чисто из принципа не хочется ему ничего рассказывать. Со стороны ванной комнаты доносятся звуки льющейся воды и сдавленного плача.              — Налить? — весело спрашивает Кащей, не обращая внимания ни на недовольную Вовину рожу, ни на рыдания в соседней комнате. И улыбается ну совсем по-змеиному. Знает же, что Вова не пьет. Но Кащей моментом чужого унижения упивается, его, кажется, Вовина слабость опьяняет сильнее, чем водка в стакане.              Адидас хочет продолжить его игнорировать, но Кащей хитрющей миной показывает, что и пальцем не пошевелит, пока Вова ему не ответит.              — Я за рулем, — тяжело выдыхает Вова, отводя взгляд на стены с рванными обоями.              — Тархун тогда не предлагаю, — в лживом сожалении качает головой Кащей, — Весь вылил на днях, представляешь?              И невинно своими длиннющими ресницами хлопает.              У Вовы нет сил на провокации эти вестись. Он просто руки на столе складывает и утыкается в них лицом. Кащея обидеть — себе дороже. Тот сразу в эмоционального вампира превращается, старается из обидчика своего все соки выпить, поддеть максимально, чтобы тварь, посмевшая мнение Кащея не считать истиной последней инстанции, до конца жизни своей жалела, что Кащея не послушала. Просто Вова не привык быть на месте той самой «твари».              — Нет, Адидас, ты рассказывай, — с фальшивой услужливостью продолжает Кащей, подгоняя Вову. «Адидас» неприятно уши режет, — Я весь во внимании. Что нового, как поживаешь вооб-              — Я человека убил.              Кащей на полуслове затыкается. Старается виду не подать, что реально удивился. Максимум его реакции — смотреть на Адидаса с ледяным выражением лица и медленно, как кот, моргать. А потом уточняет:              — Ты сделал что.              — Убил человека, — беспомощно повторяет Вова, словно ему одиннадцать лет и он перед отцом за разбитое мячом окно оправдывается.              Кащей сам себе кивает, говорит сиплое «ну понятно» и из кармана «Магну» достает, тут же закуривая. Вова продолжает стол чужой рассматривать, вон какой интересный! На нем даже скатерти нет, зато есть выжженные сигаретами следы и даже Вовкины инициалы, которые он выцарапал ножом, когда еще мама Никиты не пропала никуда и их пить чай усадила. Больше десяти лет прошло, а корявое «ВС» все еще находится рядом с еще более кривым «Никитос», за которые они оба потоим леща получили от батька Кащея, но оно того стоило.              Думать о беззаботном прошлом намного комфортнее, чем о угнетающем настоящем и темном будущем. Всяко лучше, чем выдержать на себе ахреневше-веселый взгляд Кащея, в котором так и читается ликующее «я же говорил».              — Адидас, родной, — опять непривычно обращается к нему по прозвищу Кащей, делая свой голос пугающе ласковым, — По привычке моджахедов решил резать? Так в Татарстане их нет, ты чего, забыл что-ли?              И говорит как с ребенком маленьким, хотя даже со скорлупой никогда такие интонации не использовал. Того же Лампу, который Кащею ростом по колено, пытался авторитетом задавить и продавить. Но Вова себя нашкодившим пацаном ощущает, поэтому продолжает в стол смотреть. В принципе, стратегия-то рабочая — не давать эмоциональному вампиру, чего он хочет. А Кащею только дай чужими эмоциями упиться.              От отсутствия чужой злости или обиды, Кащей, кажется, сдается. Выдыхает по-отечески снисходительно и сигаретой затягивается.              — Кого убил-то хоть? — словно невзначай спрашивает.              — Желтого.              Тут уже театральную постановку имени Кащея приходится срочно прервать, потому что тот заходится в кашле, подавившись воздухом. Смотрит уже без веселья или предвкушения чужих страданий. В глазах сплошной ахуй и злость.              — Ты идиот?! — первое, что спрашивает у него Кащей, прокашлявшись.              Вова молчит, пока Кащей пытается себе самообладание вернуть. Ехидная рожа к нему не возвращается, зато появляется то самое выражение лица, которое Вова видел у Кащея, когда он с Кирилла правду о смерти Ералаша тянул.              — Значит так, — выдыхает Кащей, сжимая переносицу, — сейчас по-нормальному объясни, что ты, блять, сделал.              И Вова рассказывает. Сначала за видик, потому что именно с него все пошло под откос. Как Турбо идею подкинул, и как Вова загорелся, ведь в голове сразу выстроился надёжный, как швейцарские часы, план.              — Нет, стоять, — прерывает его Кащей, прикуривая вторую по счету сигарету, — Я тебя правильно понимаю, что ты решил у мужика видик отжать, после того как у него за вечер весь общак всрали?              Вова кивает.              — И в голове, получается, у тебя совсем не стрельнуло, что раз он бизнес такой в открытую ведёт, значит, крышует его кто-то?              Вова качает головой.              — Тебе дробью автоматной все мозги выбило или че?! — искренне возмущается Кащей, запутывает руку в своих кудрях и реально разочарованно на Вову смотрит, — Ты ж вроде два года назад таким тупорылым бараном не был.              И возразить нечего. Вернее есть чего, но в полемику вступать с Кащеем сейчас, когда он еще не помог решить ситуацию с Айгуль, идея сомнительная. Пусть наорется да насамоутверждается, что он-то до такого точно бы не довел, а потом уже поможет.              Вова нехотя продолжает свой рассказ. И как раньше, два года назад, говорит по-честному, когда Никите можно было любую вещь рассказать, ведь была абсолютная уверенность, что он не осудит и унесет секрет за собой в могилу. Нынешний Кащей точно осудит, ох, как он осудит, но, скорее всего, никому не расскажет. Вова про встречу с Желтым рассказывает, ухо Маратика, извинения на коленях. Про тачку и триста рублей тоже говорит.              Кащея словно разрывает между полным ахуем от услышанного и «а я же говорил», но почему-то не озвучивает он ни то, ни другое. Лишь, закуривая третью сигарету, спрашивает:              — А девка как в этом замешана?              И сразу со стороны ванной слышны судорожные рыдания. Вове тошно становится, а Кащей с ледяным взглядом смотрит на дверь. Без сочувствия и эмоций в принципе.              — Она с Маратом ходит… Ходила. А выблядок с «Домбыта», — тяжело выдыхает Вова, уже всерьез рассматривая шуточное предложение Кащея разлить по стопарику, — Не по-людски поступил с ней.              — А с ним что? Тоже убил? — словно в шутку спрашивает Кащей, но, когда Вова отрицательно головой качает, разочарование на лице у Никиты искреннее.              — Получается, — решает подытожить Кащей, — Ты спиздил видик у мужика под бандитской крышей, за что заслуженно получил, а вместо того, чтобы поговорить с Желтым и загладить свой косяк, ты его замочил?              — Получается так, — устало выдыхает Вова.              Кащей ему подзатыльник отвешивает. Реально разозлил, значит. Вова опять же сам в ответ ударил бы, да ситуация не та — перед Желтым, вот, гордость свою проглотить не смог, по итогу пристрелил, как собаку. Пистолет-то все еще с собой, но от одной только мысли о стрельбе в Кащея Вову передергивает.              — Я ж тебе про «Домбыт» и Жёлтого рассказывал. Когда на стрелу ехал, совсем в голове информацию соотнести не судьба было? Ты меня вообще чем слушал?!              — Да я другим был занят.              Лапаньем Кащеевских ляжек, например. Но это Вова озвучивать не спешит, то ли остерегаясь, что рыдающая навзрыд Айгуль в ванне это сквозь свой вой услышит, то ли понимая, что не в тех они с Кащеем отношениях теперь, чтобы такое даже вскользь вспоминать.              Вова уже с подсчета сбивается, какую там сигарету Кащей скуривает. Но понимает, что совсем он его огорошил, раз Кащея даже на его «я же говорил» не хватило, хотя все основания на это у него сейчас явно были.              Кащей на него смотрит, прямо глаза в глаза, будто старается там ответ найти, когда это у Вовы, отличника, окончившего школу с золотой медалью, показатель IQ успел приобрести однозначное значение. Разбитую губу чешет, потом водки себе подливает и залпом осушает стакан. Снова на Вову смотрит и все так же разочарованно.              — А ко мне ты нахрена пришел? — наконец-то спрашивает Кащей.              Вова знает, что его ответ Кащею не понравится совсем.              — Только из-за Айгуль, — признается Вова и зачем-то решает объяснить, словно и без этого непонятно, почему именно к Кащею он с этой проблемой обратился, — Думал, ты знаешь, что в таких ситуациях делать. Ведь, ну. Ты понял.              Кащей-то явно понял к чему Вова клонит и от того разочарование даже скрыть не пытается.              — Ты когда таким уебаном успел стать? — искренне спрашивает Кащей и за еще одной сигаретой тянется.              Тогда звуки воды прекращаются, а рыдания переходят в стадию непрекращающегося икания, и еще через пару минут из ванной комнаты выходит зареванная Айгуль, которая в Кащеевской (и частично Вовиной) одежде кажется ещё меньше и беззащитнее. Девочка буквально утопает в безразмерном свитере, который, что Вове, что Кащею, был как раз. Сама Айгуль вся красная от слез и кипятка, в котором она мылась. Смотрит на Вову с Кащеем испуганно, и Адидасу опять плохо становится от осознания, что она всего лишь ребёнок. Цоевская восьмиклассница.              При виде Айгуль взгляд у Кащея не теплеет, даже тяжелеет, но все равно нет ощущения, что он девочку силой мысли задушить пытается, как, например, Вову, нахождение которого в его квартире явно Кащею в тягость было.              — Умылась? Ну, садись тогда, — машет рукой Кащей, призывая ребенка с ними за стол сесть. Вова опять злиться начинает, вспоминает историю от Маратика, как Кащей его с блатными своими заставил водку пить. Ну не настолько же Кащей мозги поплавил, ведь так?              Айгуль неуверенными шагами на кухню идет, Кащей ей свое место у стены по-джентельменски уступает. А сам у окна встает и сигарету докурить пытается. Опять взглядом, в котором нет ни жалости, ни сочувствия, на девочку смотрит, выдыхает тяжело, словно в голове для себя решает что-то. Потом на Вову смотрит, который его взгляд с достойной уважения силой воли выдерживает. Выдыхает тяжело и к холодильнику руку тянет.              И вот перед ребенком стоит неоткрытая, абсолютно новая бутылка тархуна. Айгуль удивлённо моргает, бутылку в руки берет и к себе прижимает, как самый ценный дар.              — Спасибо, — севшим от криков голосом благодарит Айгуль, и Вову чувство вины душит.              Кащей же даже виду не подаёт, что его как-либо ситуация с изнасилованным ребенком трогает. Просто открывашку и чистый стакан рядом с девочкой ставит. И Вова, как бы он сам себя ни убеждал, что нынешнего Кащея знать не знает, вынужден признать, что эту манеру поведения от Кащея знает прекрасно. Не напускное это безразличие. Он не смягчается и не нянчится с Айгуль, не потому что образ свой сохранить пытается, а потому что чуждо ему такое, если это, конечно, Вовы не касается.              — Сильно болит? — тоже не шибко заботливо спрашивает Кащей, но впечатление такое, будто он Айгуль на равных воспринимает.              Айгуль молчит, потупив взгляд в стол. Тоже высматривает все выцарапанные там надписи, видимо. Вова помнит, что на том углу Кащей отцовским ножом выцарапал их первое «УКК». Казалось тогда, что «Универсам» будет их вечным вторым домом, а Вова с Кащеем — его неизменными жителями. А вот оно как все поменялось.              Кащей молчание Айгуль на какой-то свой язык переводит.              — Значит сильно, — кивает он и выходит с кухни, сигарету меж зубов зажимая. Из соседней комнаты слышно, как Кащей телефон достает и чей-то номер по памяти набирает.              Вова не успевает даже задуматься, кому это он звонит, как Кащеевское ласковое «Любочка, вечер добрый» сразу ему ответ даёт. Пока Кащей с подпольной медсестрой договаривается, чтобы она, несмотря на поздний час, все равно приехала на квартиру и помогла в «ситуации, не терпящей отлагательств», Вова решает с Айгуль поговорить.              — Тебе открыть лимонад?              Девочка лишь сильнее к себе бутылку прижимает и смотрит на Вову затравленным взглядом.              — Айгуль… Никто тебя здесь не обидит, — тихо говорит Вова, понятия не имея, как ее действительно убедить в правдивости своих слов. Айгуль лишь сжимает бутылку так сильно, что у нее белеют костяшки, — Спокойнее-              — Какие нахуй сорок рублей, Люба?! Какая наценка за срочный выезд, ты че, неотложка?! — Айгуль от Кащеевского ора из соседней комнаты дёргается, как от удара. Вот тебе и Вовины обещания, что тут все добрые.              — Люба, блять! Тридцать рублей заплачу, но едь сюда. Сейчас. Чтоб через 20 минут уже тут была, поняла?              Айгуль сутулится, старается уменьшится на этом несчастном табурете, чтобы скрыться от Вовиного взгляда и Кащеевских криков. Вове самому на нее смотреть тяжело — только вытащил Айгуль из этого сранного кафе «Снежинка», как закрыл ее в провонявшей квартире алкаша. Неудивительно, что ребенок сидит и дрожит в ожидании нового удара.              — Айгуль, — тихо говорит Вова, стараясь ее внимание привлечь, — Я тебя в обиду не дам.              — Блять, да не буду я тебе за бензин платить. Люба, не херей!              — Мы скоро пойдем домой, обещаю, — шепчет Вова.              — Все! Жду тебя, время засек, — звон телефонной трубки, которую со всей силы приложили об стол, говорит Вове о том, что Кащей свой важный диалог закончил.              Возвращается он уже с все таким же снисходительным выражением лица, словно пять минут не потратил на оры на женщину, которая не первый год и самого Кащея, и всю его группировку латала стабильно по несколько раз в месяц. Кащей занимает свое уже насиженное место на подоконнике, опять закуривает и, к Вовиному удивлению, начинает диалог с Айгуль:              — Тебя как зовут-то, ребенок?              Айгуль удивлённо на него смотрит. Вова тоже. Нет ядовитых интонаций, которыми он с Вовой говорит, нет требовательно-нахального тона, которым он Любе «приказал» приехать. Сейчас он говорил так, как года два-четыре назад со скорлупой общался, когда им в скулы не бил за косяки.              — Айгуль, — шепчет ребенок.              — Айгуль, — повторяет Кащей, словно стараясь это имя распробовать, хотя Вова знает, что завтра Кащей, даже если сильно постарается, как зовут девочку не вспомнит, — Ну, Айгуль, смотри, какой у нас тут расклад получается.              Без разрешения у ребенка из рук бутылку с тархуном забирает, об подоконник открывает и ставит обратно на стол. На Вову Кащей, кажется, принципиально не смотрит.              — Ты пей, пока предлагаю. А теперь слушай. В милицию ты не пойдешь, поняла? Все равно ничем они тебе не помогут. А за справедливостью и возмездием ты к этому иди, — кивает Кащей в сторону Вовы, — Поможет, чем сможет. Хотя напомогался уже. Дебил блять.              У Айгуль словно что-то внутри умирает от слов мужчины. Сидит ни живая, ни мертвая, а в глазах пустота полнейшая. Кащей этот взгляд убитый игнорирует, ему на это насрать с высокой колокольни, все о своем говорит, как будто не судьбу девочки сейчас определяет:              — До родителей я тебя доведу, — Вова удивленно вскидывает брови и хочет уже спросить, что за хрень, но Кащей кивает ему, что года два назад Вова определял как «потом объясню», — Скажем полуправду. Что мудак не успел просто, тебя вовремя вытащили. И ты родителям своим ни за что не говори, что реально произошло, поняла?              Айгуль снова плакать начинает, Кащей и бровью не ведет, а Вова понять не может — это у Кащея такой план хороший, или Кащей все такая же гнида позорная, которая на Айгуль хочет отыграться за фокус с отшивом, который выкинул ему Вова.              — Я тебя спросил, ты меня поняла? — более жестко спрашивает Кащей, но при этом не применяет свою типичную тактику запугивания, когда он в личное пространство человека лезет, как бы говоря, что ничего у тебя своего нет, даже границ личных, а если и есть — Кащей их нарушит и перечертит.              — Поняла, — слабо шепчет Айгуль, смотря в пол и сжимая до боли колени.              — Ну и умница, — для полноты картины не хватало чтобы Кащей ей волосы разлохматил, но, опять же, это был один из немногих моментов на памяти Вовы, когда Кащей чьи-то границы соблюдал.              — Тогда ждем Любу, получается. Это врач наш, — поясняет Айгуль Кащей, а потом рукой махать начинает, — Ты пей тархун, пей. Чего зря продукт переводить.              Так и сидят в тишине — Айгуль через силу себя заставляет лимонад пить, Вова в пустоту смотрит, стараясь осмыслить происходящее, а Кащей в форточку дымит. Спустя минут десять, когда Айгуль снова слезы сдержать пытается, в дверь стучат, и Кащей, не туша сигарету, идет открывать. Вове даже дышать становится легче, он хотя не совсем понимает от чего, но хочет себя убедить, что это радость, что Айгуль наконец-то медицинскую помощь получит, а не из-за того, что не нужно рядом с Кащеем пальцы себе заламывать.              На кухню влетает Любка, которую Вова года четыре не видел точно, но та и не изменилась почти. Люба, известная в их городоской больнице как заместитель главврача Любовь Абдулловна Годунова, была эффектной женщиной за тридцать, от которой всегда за километр несло импортными духами, носила она исключительно шубы из кроличьего меха да норковую кубанку, и, в принципе, была последним человеком в этом городе, на которого можно было бы подумать, что она имеет какие-либо дела с группировщиками.              Вова и сам не помнит подробностей, как Люба с ними связалась, он еще тогда сам лишь супером был, как и Кащей. Только вот тогда еще студентка медицинского колледжа Людочка ходила с одним из их старших, Тигром, царствие ему небесное. И когда Тигру голову об асфальт размазали, Люда сама себе такими отношениями мишень на голову нацепила. И стала бы она шалавой для всей Казани, если бы Кащей со своими гениальными планами на уши старшим не присел. Доказывал, что медсестра под боком с их-то родом деятельности куда полезнее будет, чем опущенная по понятиям шалава. Кащея тогда, конечно, никто слушать особо не стал, и по слухам Людочка в Москву сбежала и там жизнь с нуля строить начала. Только вот магическим образом Людочка в Казань под новым именем вернулась, как только Кащей в авторы вышел. Так и появилась Любовь Абдулловна.              — Господи! Это кто ее так? — подлетает Люба к Айгуль, бесцеремонно хватая девчонку за лицо, вертя из стороны в сторону, на наличие травм осматривая, и накрашенные красной помадой губы в отвращении кривит.              — Тебя сюда не для вопросов зовут, — отрезает Кащей и в руки ей ее же медицинский чемодан сует, — В комнату шуруй и эту с собой возьми.              Люба обиженно на Кащея смотрит, а потом на Вову уставший взгляд переводит и спрашивает:              — Этого тоже?              И тут Вова вспоминает, что у него самого морда кровавое месиво напоминает, настолько он в этом хаосе погряз, что забыл, что пиздюлей он так-то тоже получить успел за этот вечер. Сразу боль, которую до этого он не замечал, по всему телу расходится пульсирующими импульсами. Еще больнее становится, когда Кащей его по плечу хлопает.              — Этого я сам подлечу, — говорит Кащей, сжимая Вовино плечо до боли, — Не трать на него свое время и мои деньги.              Пока Люба тащит зашуганную Айгуль в соседнюю комнату, Кащей в кухонный шкаф лезет за коробкой из-под обуви, в которой у него все медикаменты хранились.              — Реально лечить будешь что-ли? — шутит Вова, когда Кащей перед ним коробку ставит с грохотом.              Никита лицо кривит. Заставляет разбитой мордой к нему повернуться и достает из жалкого подобия аптечки вату и спирт. Не выпитый даже, ну надо же!              — Хотя бы кровь с тебя оттереть, а то совсем уродливо выглядишь, — Кащей одной рукой Вовино лицо за подбородок вверх задирает, чтобы кровь с разбитых губ стереть, — Тебе ж в люди еще выходить.              И вот она непередаваемая атмосфера — из спальни доносятся причитания Любы и всхлипы Айгуль, Вова сидит на табурете, задрав высоко разбитую морду, а Кащей перед ним стоит и неаккуратными резкими движениями обрабатывает Вовины побои. Спирт неприятно щиплет, но неприятнее было, когда его ногами в морду пинали, так что жаловаться не на что.              Вова не знает куда руки деть, хотя, казалось бы, Кащей, латающий его, редким явлением не был. Да и Вова в ответ всегда его болячки лечил, к помощи Любы прибегали в совсем крайнем случае. А сейчас что делать, Вова понятия не имеет, оттого и сидит истуканом.              Но спустя ещё одну обработанную рану, Суворов решает, что день был и так слишком ебанным, и Вова заслужил чего-то привычного и родного. Поэтому, не спросив разрешения, руки Кащею на талию кладет и ближе к себе притягивает. Как два года назад.              Кащей под его руками напрягается, но не отталкивает. Продолжает разбитую бровь спиртом заливать.              — Ты ж не против?              — Беспредельщик ты, — констатирует факт Кащей, но движения даже как-то менее грубыми выходят после Вовиной выходки.              Вова молча руки сжимает, словно стоит пальцы хоть немного ослабить, и его Кащей исчезнет. И лицом Никите куда-то в живот утыкается, стараясь расслабиться. Кащей вздыхает, как будто имеет дело с совсем неразумным ребенком, который ему свою поделку из макарон принес. Вова весь сегодняшний вечер себя только так и ощущает.              Руками сильнее Кащея обнимает, а тот весь как натянутая струна. Вова вспоминает, что не так давно Кащея так-то с его подачи от души толпой отметелили, и сам бывший автор выглядел намного-намного хуже, чем Вова сейчас. Интересно, кто ему разбитое до кровавых соплей лицо обрабатывал? Люба? Или блатные собутыльники? И не сильно ли Вова чужой торс в объятиях сжал? Ему не больно? А вдруг Кащею тогда ребра переломали, как минимум Турбо лежащего Кащея пару раз пнуть успел, даже после Адидасовского «хватит»-              Вова правой ладонью по ребрам ведет и шепчет:              — Сильно тебя, да?              Кащей лишь фыркает.              — Батя больнее пиздил, поверь, — и руки на чужие плечи кладет.              Как же Вове хорошо сейчас. Как же приятен физический контакт, как же прекрасно хоть на время перестать испытывать к новому Кащею отвращение. Даже боль от ран, которые ему успели обработать, приятна.              Кащей как-то безнадежно его плечи сжимает, словно борется с желанием либо ближе к себе притянуть, либо оттолкнуть.              — Вов, план такой, — слава богу, хоть «Адидас» из его уст пропал, — Я девку к родителям отведу. Там легенду нашу расскажу, чтоб ее не загасили. Ты-то красиво напиздеть вряд-ли сможешь.              Вова согласно кивает ему в живот. Это Кащей у них умел стелить гладко, пока Вова мог в красках что-либо рассказать лишь при условии, что он сам на сто процентов уверен в словах, которые на широкую публику вещает.              — Больше ни с чем помогать не собираюсь, — Кащей выдыхает тяжело, явно сигареты ему сейчас не хватает, — Но совет дам. Не говори никому, что ее разломали. Как хочешь, но скрывай, даже чтобы свои не узнали. Если кто-то с «Домбыта» пиздеть начнет, так за базар с них спроси.              — Так они же правду говорить будут? — не понимает Вова.              — А тебе что важнее? Правда или девка? Как думаешь, Маратка за что спасибо скажет? — Вова чувствует, как Кащей в его руках плечами ведет, — Ты ж не собираешься всем рассказывать, как на коленях извинялся, позорник. Тут так же.              Вова не понимает, что «так же», потому что ситуации кажутся кардинально разными, но продолжает молчать, уткнувшись побитой рожей Кащею в живот. А Кащей весь напряжённый, ладонями чужие плечи до боли сжимает, пока Вова свою кровь по его майке размазывает.              Как же они запутались.       

      ***

             В «Волге» все трое молчали.              Вова за рулем, Кащей с ним на переднем, а Айгуль сзади в окно смотрит пустым взглядом.              Из плюсов, все трое хоть на людей стали похожи — Кащей, например, пиджак свой любимый напялил и надушился от души, чтобы на родителей Айгуль впечатление получше произвести и менее бандитский вид иметь. Последнее, конечно, не сильно вышло реализовать, Кащей с бандитской мордой был рожден, за что его, кстати, еще с первого класса Вовин отец недолюбливал. Вова хотя бы кровь с лица оттер, но вот явно сломанный нос напоминал ему, что к Наташе заглянуть всё-таки стоит, еще и Марата бы захватить. А Айгуль… как минимум, получила медицинскую помощь, что уже что-то.              Люба, с ее же слов, сделала все, что могла. Оказала ребенку первую помощь, рассказала про разрывы, гематомы, возможность беременности, напомнила, что знает местечко, где подпольные аборты делают, стрельнула у Кащея парочку сигарет, у него же забрала целых тридцать рублей за свои услуги и упорхала домой к мужу. Вове как-то некомфортно стало, что Никита это из своего кармана оплатил, но предложить вернуть не мог — и без того у «Универсама» ситуация с деньгами теперь шаткая, неприятная.              Кащей его взгляд тогда поймал, ехидно улыбнулся и съязвил:              — А ты все с пацаном и шапкой мозги мне ебал.              Но заслуженно ебал же, думает Суворов. Жест доброй воли Вова, конечно, оценил, но не настолько, чтобы поверить, что Кащей на постоянной основе волонтерский деятельностью занимается.              А теперь Кащей молча дымит в окно, думает о чем-то своем. Может как в уши покрасивее нассать родителям девочки, а может просто думает, какой же Вова мудак.              Когда они во двор заезжают, машина в снегу на дороге буксовать начинает. Вова через кресло оборачивается, на девочку смотрит:              — Айгуль, подъезд какой?              — Второй, — девочка наконец-то из своего транса выходит. Досталось ей конкретно. А вот поддержки не получила никакой — Вову хватило максимум на предложение открыть ей лимонад и неловкие обещания, что тут ее не обидят. Кащей, что удивительно, сделал чуть больше, ведь дал ребенку чистую одежду и врача оплатил, но своими словами, судя по всему, лишь сильнее в чувство безнадеги загнал. А Люба… Люба всегда, даже когда имя Люда носила, была девкой специфичной, Некрасовской женщиной. Ее характер закалялся годами службы врачебному делу, оттого сильного сочувствия проявить она к девочке не смогла — не умела просто. Сколько она таких Айгуль на своей работе каждый день видит, это давно обыденностью стало. Так что если физически девочке и помогли, то в голове у нее явно что-то другое происходило, Вова это понимал.              И по Кащеевскому взгляду Вова понимал, что Кащей точно знает, что у Айгуль в голове творится. Просто действий никаких не предпринимает, потому что плевать ему.              Когда Вова возле подъезда машину паркует и собирается уже ремень отстегнуть, Кащей его по колену хлопает и командует:              — Тут сиди пока.              — С чего бы? — ощетиняется Вова.              — На случай, если всё-таки заяву писать пойдут, — наигранно ласково улыбается Кащей, словно детсадовцу объясняет, почему пихать пальцы в розетку нельзя. Выходит из машины, открывает заднюю дверь, приглашая Айгуль пойти за ним, — Пошли, ребенок, какой там этаж, говоришь?              Так Вова и остается один в «Волге» осмыслять произошедшее. Усталость по всему телу растекается и хочется поскорее бы завалиться на кровать и уснуть на сутки, забыв о всех проблемах.              Первые минут пять Вова с подъезда глаз не сводит, словно вот-вот из него Кащей должен выйти.              Спустя еще пять минут, Вова начинает отцовскую машину осматривать изнутри на предмет повреждений, мало ли что «домбытовские» за эти несколько часов учудили. И ведь реально учудили, твари. Вова проклинает весь «Домбыт» и думает, что поделом Желтому, пока отдирает засохшую жвачку от зеркала заднего вида. И специально ведь спрятали так, чтобы не сразу заметили.              На двадцатой минуте ожидания Вова выходит из машины и у подъезда курить начинает. В голову не самые лучшие мысли лезут о том, как там Кащей ситуацию «улаживает». Не дай бог, он воспринял это как повод новых собутыльников найти, а сейчас сидит с отцом Айгуль и какую-нибудь настойку пьет, сладко в уши заливая, как он честь его дочери геройски защитил.              А вот уже на второй сигарете Кащей чуть ли не вылетает из подъезда, врезаясь в Вову.              — Я ж сказал тебе в машине сидеть, — огрызается Кащей, а сам к Вове бесцеремонно, но так привычно, в карман куртки лезет, чтобы пачку сигарет достать.              — Подышать вышел, — в ответ огрызается Вова, но руки специально приподнимает, чтобы Кащею в его карманах шариться удобнее было, — Как прошло все? Чего долго так?              Кащей наконец-то находит «Магну» и закуривает, твердой рукой сигарету сжимая.              — Нормально поговорили, — отрезает Кащей и встает так, чтобы их с Вовой плечи соприкасались, пока курят. Только вот интонации у Кащея совсем не подходят под «нормально», но все, что говорит Кащей это:              — Сделай, как я тебе сказал тогда, на кухне.              И глаза прикрывает, о чем-то своем думает. В остальном Кащей продолжает драного кота напоминать, и Вову кроет. Опять об Айгуль вспоминает, о шраме возле ключицы и рваных швах там же. Кащей ничего безвозмездно не делает, всегда во всем выгоду ищет, даже в ситуации с курткой Турбо Кащей победителем вышел, ведь смог свой авторитет укрепить в глазах «универсамовских» пацанов. Жаль только просрал его.              Но Вова понять не может. Выгоду в сегодняшней ситуации извлечь просто невозможно, даже для такого таракана, как Кащей. Со стороны Никиты это даже унизительно как-то — принял у себя человека, который его с позором отшил, да толпу на него натравил; девочке одежду свою отдал, врача из своего кармана оплатил, тархуном, который до сих пор в холодильнике держит, напоил; Вове, который об него ноги вытер, раны обработал. Суворов этому только одно объяснение находит:              Кащей так гештальт свой закрыть пытается. Дать Айгуль ту помощь, которую он сам не получил после событий, которые повлекли появление того шрама. С Вовиной теорией, конечно, не вяжется, что Кащей чуть ли не сопли ему вытирал там на кухне, но Вова, как всегда это делал, предпочитает игнорировать вещи, которые в его картину мира не вписываются.              Мысли все на шраме зацикливаются. И ведь никто, кроме него, Вовы, не знает. И Любы, конечно, но женщина, казалось, во всех самых темных тайнах «Универсама» просвещена, так что она не в счет.              Кащей внешне красив до невозможности, это и сам Кащей понимает, и Вова даже отрицать не пытается. Все в нем Вове нравится — и лицо бандитское, и кошачий прищур, и ресницы длиннющие, и даже татуировки, которыми тот на зоне обзавелся. Шрамы его Вова тоже любил, именно на Кащее убедившись в правдивости высказывания, что именно шрамы украшают мужчину. Но этот отвратительный след между ключицей и плечом не красил Кащея совсем.              Словно самое первое издание «Сто лет тому вперед» Кира Булычева — любимая Вовина книга, которую он до дыр зачитал в свои подростковые годы. Некоторые главы по несколько раз перечитывал, все моменты с космическими пиратами закладками-фантиками помечал и иллюстрации пытался в свою тетрадку неумело перерисовать. А потом Маратик, маленький ещё совсем, всю книгу изуродовал восковыми мелками, которые отец с Москвы привез. Вова не ругался тогда, чего толку на пятилетку орать, но расстроился сильно, даже когда Никита ему откуда-то добыл книгу третьего издания, было чувство, что не то это. Ему же нравилась та самая книга в бело-голубой обложке и именно ее иллюстрации, а это так, замена неловкая, хоть и от чистого сердца подаренная.              — Никит, — внезапно сипит Вова, сильнее плечо к чужому плечу прижимая.              — М? — делает вид, что Кащея его настоящее имя не трогает совсем. Продолжает курить, лишь бровь вопросительно выгибает.              Вова не знает, как свою мысль сформировать. Он не очень со словами дружит, он же не Кащей. Поэтому выбирает от чистого сердца говорить.              — Ты знаешь, что я сделал с теми, кто поступил так с Айгуль, — руку на плечо кладет и сжимает сильно-сильно, стараясь внимания не обращать, как Кащей напрягается, — Меня не было рядом, но ради тебя я готов на это же пойти. Просто скажи.              Кащей смотрит удивленно, а потом смеяться начинает. Искренне, с хрипцой.              — Дурак ты, Вова, — выдает, просмеявшись, а потом смертельно серьезным становится, — Словно это что-то исправит. Что со мной, что с девкой.              Кащей окурок Вове в ноги кидает.              — Дальше сам, — и быстро уходит, не попрощавшись.              А Вова так и стоит у подъезда, держит тлеющую сигарету, смотрит вслед уходящему Кащею и думает, что то издание «Сто лет тому вперед» он перечитывал еще десятки раз, даже после того, как Маратик его изрисовал.       

      ***

             — Что с Айгуль?!              Это первое, что слышит Вова, когда обратно в качалку возвращается. Маратик весь в крови к нему подрывается, за грудки хватает и трясти начинает. Да и самого Марата трясет, в глазах лишь ужас и страх неизвестности. Вова думает, останься он тут два года назад, так же выглядел бы, когда с Кащеем ситуация произошла?              — Айгуль где?! — хрипит Маратик, Турбо его оттащить пытается, но только локтем в глаз за это получает.              — Блять, Марат!              А Маратику все равно, он продолжает только на брата смотреть, ответа ждет, хоть и видно, что очень боится того, что может услышать. Вова слабо руку ему на голову кладет, словно волосы, которых и нет, разлохматить хочет, так и замирает.              — Дома твоя Айгуль, — выдыхает он, резко к себе брата прижимает, чтобы тот ему куда-то в грудь уткнулся, — В порядке она. Ее там в каморке закрыли, а сами на замес уехали.              Марат, который, судя по всему, на ногах стоял исключительно на адреналине и панике за любимую девушку, услышав Вовины слова, обессиленно на пол сползает. Его от падения на землю удерживают лишь руки старшего брата. Марат сжимает до побелевших костяшек Вовину куртку, пытается что-то сказать, но из горла вырывается лишь облегченный всхлип.              — Че, прям совсем одну оставили? — внезапно спрашивает Турбо, скрестив руки на груди, и Вове, видя его скептический взгляд, мерзко становится от того, что начинается самая сложная часть Кащеевского плана.              Вове нужно начинать врать всему «Универсаму». Он не умеет.              — Ну типа, — уходит от ответа.              — А что за история с извине-              Вова хмурится и перебивает сразу:              — Завтра все! На сборе расскажу, — Маратика перехватывает, за голову к себе прижимает, ухо осматривает, — А я в больницу.              — Но-              Ну прилип же Турбо со своими вопросами, как банный лист к жопе, раздражённо думает Вова. А потому, игнорируя Валеру, тащит Марата к выходу и вместо прощания кричит:              — Чтоб в девять все на коробке были!              У Наташи аккурат смена начинается, когда Вова с Мараткой к больнице подъезжает. Девушка как раз в регистратуре сидела, а потому знакомую побитую рожу сразу увидела и узнала.              Она свое ангельское лицо скривила словно в отвращении, но тут же у заведующей отпросилась и потащила их в сторону свободного кабинета. Вове даже просить о помощи не пришлось. Хорошая она всё-таки.              Она молча Маратика на кушетку усаживает и на скорую руку шить начинает, пока Вова обессиленно по стене на пол сползает. Смотрит на Наташу и на сердце как будто легче становится. Красивая такая, добрая, но с характером. Еще и кудри эти… Вова кудри просто обожает.              — А я не знал, что бывают такие Ангелы Хранители, — слабо говорит, стараясь девушку задобрить, — Второй раз уже жизнь спасаешь.              Наташа раздражённо руки на груди складывает, смотрит на Вову, как на полного идиота. Маратик позади нее с кушетки соскальзывает и торопится незаметно за дверь улизнуть, как его заранее Вова попросил.              «Спасибо» — последнее, что говорит Маратка, перед тем как скрыться за дверьми.              Наташа опять кивает только, а потом на Вову взгляд переводит.              — Сюда иди, — в сторону кушетки кивает, — Тебе самому обработать надо.              Вова хочет сказать, что ему уже все спиртом обеззаразили, что с его здоровьем хоть в космос отправляй, но сил хватает лишь обессилено на кушетку завалиться. Под конец этого дня в теле никакой энергии не осталось.              — Ну как же вы так? — с досадой и даже какой-то нежностью спрашивает Наташа, и у Вовы снова внутри что-то теплеет. Заботится значит.              Вова ей какой-то бред про гололёд затирать начинает, максимально стараясь медсестру очаровать своей харизмой, но резко замолкает, когда Наташа перед ним встает, аккуратным движением руки его голову чуть вверх поднимает и начинает все спиртовой ваткой проходить. Точь-в-точь кухонную сцену Вовы с Никитой воссоздает.              — Зубы хоть целы? — спрашивает без особой нежности Наташа, — Улыбнись.              Вова по-клоунски улыбку из себя выдавливает, пока медсестра глаза разочарованно закатывает при виде его сколотого зуба.              — Да ладно, — пытается ее успокоить Вова, — До свадьбы отрастут.              И смотрит на Наташу очаровано. Представляет свою с ней свадьбу, и как же ему нравится идеальная картинка, которую он видит. Наташа без изъянов, что внешне, что внутреннее, отец о такой невестке только мечтать может. И Вова рядом с ней нормальный, правильный. Чистый.              Смотрит в Наташины глаза, которые глядят на него с хорошо скрываемой заботой, а в мыслях карие глаза, которые сегодня на него почти так же смотрели.              Вове плохо становится. Неправильно. На пробу Наташе руки на талию кладет и к себе прижимает. Как тогда, на Кащеевской кухне.              Что приятно, Наташа позволяет ему. Она аккуратными движениями начинает его по голове гладить, сердце у нее как бешеное бьется, а Вова, как бы приятно ему бы ни было сейчас, думает лишь одно.              Не то.