Абонент недоступен

Абонент недоступен. Абонент недоступен. Абонент Недоступен. А когда он, черт возьми, будет доступен?! Чонгук задыхается в крике, швыряя чертову трубку в стену. Та плющится о покрытый обоями бетон, трещит, крошится осколками дисплея, рассыпаясь по ковру. Прямо как и сердце в груди. Он глядит на остатки телефона с тупым, режущим отчаянием и сдерживает вырывающийся вой в груди. Быстро-быстро моргает, кусая губы до крови. Не получается. У него весь дом, каждая комната, каждая трещинка на стене, пятно на давно застиранных и выцветших шторах о нем. У него вся жизнь о нем, для него, про него. Не с ним. Черт возьми, не с ним. Хватается пальцами за отросшие волосы с тихим, почти неслышным отчаянным, булькающим звуком, слетевшим с губ, и кренится на кресле в бок. Слезы скатываются по щекам, как крупные капли дождя по стеклу. По обоям вьется оплетенная шипами роза, стеблем уходящая дальше, прячется за шкафом, впиваясь корнями в пол. — Чонгук, блин, так и знал, что ты криво наклеишь! — Поставим тут шкаф, Тэ. Это кажется не сном, не ужасом, не кошмаром, Чонгук в это мгновение думает, что смерть — и та была бы лишь моментом облегчения, его освобождением, его панацеей от того ада, что он переживает сейчас. Будто он прыгнул в чан с хлорной кислотой и пытается плыть, разгребая ее растворяющимися пальцами. Чонгук сам растворяется весь, давно растворился в Тэхёне, но тот ведь и не был кислотой. Он был чертовым О2, Н2О, всем самым необходимым для жизни, и Чонгук пропустил момент, когда в их формулу, в ту химию, что царила между ними, вклинился хлор. — Ну Чонгук, вставай, мне тебя на пары на спине тащить, что ли? У него всегда для Тэхёна только улыбки и были. Разные, они и сейчас рвутся на губы, вопреки всему, ломают, лопают тонкую искусанную кожу, сдерживают истеричные всхлипы в груди, и Чонгук бездумно скользит взглядом по эфемерной фигуре склонившегося над ним Тэхёна. Такого неживого, что протянешь руку — растворится, рассеется как мираж, мгновение, не больше. Годы утекли сквозь пальцы, едва коснувшись самых кончиков, а Чонгук не успел сжать ладонь. — Ну вставай, Чонгук! Крепко жмурится, отворачиваясь. Это сводит с ума. Цепляет крючок на сердце и тянет, как за поводок, но он даже идти не в силах, лишь ползти, роняя слезы на пол, как осколки рассыпавшейся в его руках кружки. — Блин, Тэ… я- — Боже, Чонгук, ты так на меня смотришь, будто это не кружка, а я рассыпался в твоих руках. — Но это же… — Просто кружка, Чонгук, и она уж точно не важнее тебя. Ты не поранился? Покажи ладони! Кожу режет, колет, но Чонгук знает — это не те осколки. Те были убраны давно. Можно подумать, что под его ладонями черепки разбитого мощным молотом сердца, но то почему-то все еще в груди и отвратительно живое, разваливающееся и ноющее от крючка, что все тянет-тянет. Вырвись ты уже наконец, ему только сердце и нужно, а весь ты — нет. Дрожащими руками хватается за раздолбанный дисплей, остервенело вжимая пальцы в боковую кнопку. Корпус трещит. По экрану идут радужные полосы, такие отвратительно яркие, перебивающие изображение на экране блокировки. Чонгук мог бы нарисовать его с закрытыми глазами. — Красивый рассвет. — В моих глазах ничего не рассветает, Чонгуки. — Это тебе так кажется. Тэхён смеется ему с экрана телефона, показательно закатывая глаза. — И все равно посмотри, мы же не знаем, сможем ли когда-нибудь еще сюда вернуться. А рассвет и правда красивый. Чонгук ведет пальцем по трещинам на телефоне. Капля разбивается об экран, расплываясь кляксой, искажая яркое, зардевшееся краснотой небо за спиной Тэхёна. — Это же наш рассвет, Чонгук! Посмотри ты блин, как в раю! — Мне и наш дом кажется раем. — Ага, еще скажи, что рай там, где я, подлиза. — Все так, — хрипло шепчет потухшему в его руках экрану. Пальцы бездумно жмут на кнопку. Снова. Снова. Снова. За окном закатные лучи уставшего солнца лениво нагревают ламинат, дерзко прорываясь сквозь выцветшие шторы. — Боже, спать невозможно. Давай поменяем шторы? — Ты с десяти лет мечтаешь об этом. Тэхён с улыбкой дергает белесую ткань, пожимая плечами. — Тогда мне было десять и я не мог поменять реально. А теперь могу. И поменяю. Чонгук смеется на его грозный взгляд. Хмурится. Рука сама тянется к потрепанным шторам, хватаясь за самый край. Ткань трещит от натяжения, крючки щелкают, скачут по полу, укатываясь в самые укромные уголки. Там где-то осколки от давно разбитой кружки. Чонгук и сердце туда свое заметет. — Я не знал, что и в раю бывают закаты, — шепчет, щурясь от яркого солнца, сияющего далеко на горизонте. Он не сказал. Тэхён ему ничего не сказал, просто показал рай, а потом взмахнул крыльями и улетел выше, а Чонгук неверующий. Он верил разве что только в Тэхёна и в них. Ни во что больше так не верил как в них, а они рассыпались мимолетным воспоминанием, оставляя в душе только большую черную дыру — та притягивала к себе все, что было поблизости и неумолимо засасывала. Чонгук теперь знает великую тайну: внутри черных дыр действительно больше ничего нет. Была огромная звезда, а потом ее выпотрошили и вывернули наизнанку, закинули куда подальше, в угол вселенной, чтобы она, молча и не мешая, уничтожала все, что попадет в зону ее притяжения. Может, он и их уничтожил сам? Своей черной дырой в душе. Крючок в сердце болезненно ноет, а леска висит поникшая. Ее больше не тянут, не манят кончиками пальцев с любимой квадратной улыбкой на пухлых губах. Чонгук вытянет за леску себе сердце и тоже кинет его в свою черную дыру. Может, так болеть станет меньше? — Чонгук, иди-ка сюда. Он зовет откуда-то из-за угла, и Чонгук вертит головой, упираясь в пустое отражение в зеркале. Там никого нет, он знает. Просто сходит с ума. У него просто ничего нет, и он застрял. У него весь рай — это Тэхён. Каждый вздох, каждое брошенное слово, весь мир — Тэхён. Он никогда не знал, что душу так больно распахивать. Не знает теперь как запахнуть. Как объяснить ей, глупой, что она запуталась, потерялась, блуждая в чертогах воспаленного разума, пытаясь найти свое место? Как объяснить, что теперь ее место не в руках Тэхёна, а тут? Рядом с пустым отражением в зеркале и разбитым дисплеем телефона. На пригретом закатными лучами лужайки их рая. Он еще не долго протянет — тоже развалится, потому рай не существует без своего бога, а Чонгук слишком пал, чтобы взвалить рай на свои плечи. Он может только разваливать. Отражение идет трещинами. Телефон окончательно разламывается на детали, рассыпаясь по полу. У Чонгука такая же трещина идет по груди, и он смотрит на свое отражение, боясь коснуться себя. Вдруг все эти сколы не на зеркале? — Чонгук! Плечо эфемерно болит от тычка. Чонгук сползает лбом по стеклу, беспомощно выдыхая. Он просто запутался, заблудился в тех временах, когда это еще можно было спасти. Назвать так, чтобы было не больно. Улыбнуться, чтобы было понятно. В тех временах, когда они еще наивно называли это любовью и мечтали о смерти в один день. — Я тут наши планы пытаюсь строить, Чонгук! Держи свои руки при себе! Чонгук обнимает себя за плечи и задыхается, чувствуя только их и не более. Холодно. Темно. Ладонь ползет по стене, нащупывая выключатель. — Я вырубаю свет, а ну убери свой телефон! Серьезно, как ребенок. — Мне от тебя начать прятаться под одеялом? — Поговори об этом на досуге со своим зрением, умник. Ладонь падает на пол. Чонгук бьется затылком о стену. Это невозможно. Это не боль, ему даже не больно. Ему пусто. Никак. Будто та темнота очередной проведенной без него ночи стелется не только перед глазами. Полное отсутствие света — тьма, так говорили на уроках физики. Чонгук мягко улыбается солеными губами. Полное отсутствие Тэхёна — вот как описать его ощущение сейчас. Его отсутствие во всем, оттого и холодно ночами, оттого ночник не горит, оттого шторы на полу, оттого Чонгук разваливается. Как старый покосившийся дом, не выдержавший напора оползня. Его просто снесло, рассыпало на щепки, а он все никак не может себя собрать. Втягивает паленый запах сожженых Тэхёном мостов и давится кашлем. «Абонент недоступен» — вторит ему трубка, а Чонгук мечтает вырвать этой трубке глотку, но все что он может — это глотать слезы и биться лбом о стекло несчастной будки. — Знаешь, я иногда думаю, что это сказка. — Что именно? Большой палец невесомо ведет восьмерку по щеке, и Тэхён мягко улыбается, прижимаясь к ладони ближе. — Ты, я, все это, — неопределенно разводит руки в стороны, — все что между нами, — поднимает взгляд, — сказка. — Братьев Гримм? — Дурак, — совсем не обижается, — это другая сказка, — поясняет, — наша. Мы сами ее пишем, понимаешь? — И какой у нее конец? — А какой ты хочешь? Абонент недоступен. Вот какой у них конец. У их конца запах гари полыхающих мостов, соленый привкус слез на искусанных губах и бессонные ночи в запущенном закатном рае. У их конца мурашки холода по плечам от одиноких объятий друг без друга и перегоревшая, лопнувшая от хлопка двери лампочка. Тэхён забрал весь свет с собой. И себя забрал у Чонгука, а Чонгука не забрал, оставил лежать там, не стал добивать. Пожалел. Абонент недоступен. Чонгук снова бьется головой о стекло осточертевшей будки и бессильно опускается на корточки. Трубка телефона безвольно виснет рядом на шнуре. — Интересно, а ими кто-то пользуется? — Ты еще разве что только не облизал эту будку. Тебе мобильного недостаточно? — Ревнуешь? — Да, мне тебя всегда недостаточно. Тэхён отрывает свое лицо от стекла, бросая мягкую улыбку через плечо. — А мне с детства всегда тебя мало. Никак не насыщусь. Знаешь? Плевать на него, — бьется локтем о телефонную будку за спиной, — целуй меня. Срочно. Насытился. Чонгук ломано, измучено улыбается, вглядываясь в чернеющую тьму за сковывающим его стеклом. Желтый фонарь одиноко потрескивает во мраке улицы, звенит от ударяющихся об лампочку мошек. Красный, воспаленный взгляд глядит на них как-то насквозь. Он тоже летел так к Тэхёну. Спалил все крылья, обжегся, упал безвольным телом на землю и все никак не найдет в себе силы, чтобы подняться. Тэхён не раем его был, не сказкой — наказанием. Жутким триллером с обманчиво сладким началом. Тем самым ужастиком, начинающимся с отдыха сладкой и ужасно влюбленной друг в друга парочки. Его почему-то не добили. Оставили ползать по окровавленному полу, в попытках доползти до Тэхёна. Тэхён его не спас. Тэхён его уничтожил. Тэхён сжег все мосты и раскромсал их книгу в клочья. Тэхён Чонгука разрушил, а после сбежал, пряча покрасневший взгляд под капюшоном толстовки, Чонгук его видел. Взгляд этот видел — болезненный, тоже надломленный, будто, сжигая мосты, Тэхён поджег и себя, и Чонгука, и их рай, и любовь. Последняя — живучая оказалась, зараза, никак не выжечь. — В сказках же на самом деле, — смеется в молчащую на том конце провода трубку, — столько дерьма, Тэхён. Может, это квест? Финальный босс. Дракон в башне, злая мачеха, жуткий екай, поедающий сердца глубоко влюбленных, что ему, черт возьми, сделать, чтобы все вернуть?! Какого босса сразить, какого демона распотрошить? — Что мне сделать, Тэхён?! Он горбится в тесной кабинке, обхватывая руками колени, и сотрясается всем телом. Сухие рыдания хрипами вырываются из груди. Даже слез нет уже, они иссякли еще во вторую ночь, когда телефон отправился в свой последний путь, оставив вмятину на стене и зеркале. Тэхён, даже уйдя, оставляет в их рае следы навечно. — Оно все с нами останется. Эти воспоминания, наши чувства, наш дом, наше детство, понимаешь, Чонгук? — Ты предлагаешь мне тащить столько всего с собой в будущее? Я же спину надорву. — Ну а что бы взял? — Тебя, — хрипит сорванный голосом, — тебя, Тэхён, я бы взял тебя. Мне ничего не нужно, даже воспоминания. Мы бы создали новые. Тысячу таких, просто если бы ты был. Если бы было, с кем эти воспоминания создавать. Абонент недоступен. Чонгук с психом дергает шнур, грозясь вырвать его с корнями. — Не вымещай злость на предметах. Кружка не виновата в том, что ты злишься. Чонгук глядит в его подернутые дымкой усталости глаза и беспомощно разжимает кулак. Осколки сыпятся в раковину. — Что с тобой, — беспомощно, — что с тобой, Тэхён? — А с тобой? Абонент недоступен. — Тэхён, давай поговорим? — Нет, Чонгук. Давай не будем, ладно? Все хорошо, правда. Я просто устал. Устал. — Я тоже. — Я тоже, Тэ. Оно как-то беспомощно, скуляще срывается с губ, и трубка дрожит в ладонях. Автоответчик мерно отсчитывает секунды голосового сообщения. Какого по счету за эти дни? — Чонгук, ты так просто убьешь себя. — Все нормально. — Не нормально, Чонгук, пожалуйста, просто перестань мучить себя. Мне такие жертвы не нужны. — А какие нужны? — Никакие. Мне ты нужен, Чонгук. Живой, здоровый и улыбающийся. Он тоже ему такой нужен был. Живой, здоровый и улыбающийся. Весь нужен был. — Мне страшно, Тэ. — Мне тоже. А теперь нет. Теперь это ужас, сковавший горло тугой хваткой. В груди булькает и хрипит от рыданий. Плечи горбятся, ломаясь от тяжести. Он даже не знает, что это за тяжесть. Так себя ощущал могучий Атлант, держа землю на своих плечах? Снимите ее, Чонгук ломается. У Тэхёна в воспоминаниях бледная кожа и красный, заплаканный взгляд. Он прозрачный и блеклый, будто растворяющийся на глазах. Чонгук сжимает руки в кулаки, но не успевает поймать время. Оно щекочет кисточкой хвоста кончики пальцев и прячется в ногах Тэхёна. — Перестань гробить свою жизнь. — Я пытаюсь спасти твою, Тэхён! А Тэхён угробил сразу обе. И свою, и Чонгука. Ушел чуть раньше, будто давая Чонгуку понять, что надо было просто наслаждаться. Просто плыть по течению, просто медленно пропускать эти крупицы через пальцы, а не высыпать всю горсть разом. Чонгук задыхается. Абонент недоступен. Абонент уже никогда не будет доступен, так что перестаньте уже звонить. Дом встречает его холодной разрухой и осколками стекла под ногами. Мир встречает его рассветным лучом солнца, ярко ослепляющим незакрытые шторами окна. — Чонгук, прекрати! Прекрати! Мне щекотно, черт! Он с топотом проносится мимо, обдавая кожу едва ощутимым потоком ветра. Глаза снова печет. Улыбка снова трескает и ломает губы. Она же всегда так делает, когда с Тэхёном. Любым. Реальным, эфемерным, грустным, веселым. Чонгук бы хотел подарить ему весь мир, а смог свою жизнь, сердце и улыбку. Так ничтожно мало для того, кто и целую вселенную бережно смог бы сохранить у себя в кармане, укрывая от всех бед. Ладонью ведет по своей же щеке, кончики пальцев царапаются о щетину, собирают влагу, вырисовывая вечность. — Я так люблю, когда ты так делаешь. Как будто сердце свое отдаешь. — Оно давно твое, Тэ. — Насколько давно? Чонгук невольно улыбается на игривый, оглушающий сознание голос. — Видимо, с рождения. А он сможет дальше? Без Тэхёна. Один в этом запущенном раю, так радостно приветствующем новый день. Чонгук ему отнюдь не рад. — Того, кого пустил однажды в душу, просто так уже не прогонишь. Он умер в день, когда спичка упала на моментально вспыхнувший мост. Вспыхнул вместе с мостом, а Тэхёна не было рядом, чтобы потушить. — Там всегда остается его пустой стул. После Тэхёна осталось ложе. Даже нет, ему и ложе не нужно было, он всю душу забрал, там дыра теперь, черная. Рассветные лучи рассеиваются, только касаясь груди. У него солнце потухло, а другое не нужно. Это сейчас просто пошел отсчет времени. Сколько Чонгуку понадобится еще ночей, чтобы окончательно сойти с ума? Его корни уже ни на какой почве не приживутся, а со старой Тэхён его вырвал вместе с собой. Вглядывается в бледнеющую полоску рассвета и будто подсвеченные нежно-розовым пушистые облака. И когда они свернули не туда? Что за кривую дорожку выбрали? Почему их путь оказался неправильным? Какую бабочку Чонгуку задавить, чтобы все было не так? Какого дракона сразить, чтобы его красавица перестала быть спящей? — Ты очнешься, если я тебя поцелую? Разве у сказок бывают несчастные концы? Он бредет, распинывая обломки мебели. Голову кружит от усталости. Или голода. Или недосыпа. Не важно. Виски больно сдавливает от количества пролитых слез. Губы соленые. Чонгук слизывает эту соль, вымученно улыбаясь. — Я так люблю твою улыбку, знаешь? Поэтому улыбайся чаще, она способна излечить любую болезнь. — Тогда вылечись. Не умирай, Тэхён. Не уходи, не бросай. Не сжигай мосты. — Ты не будешь на это смотреть. Не оставляй. — Я не позволю, слышишь? Я уйду раньше, Чонгук. Это уже не изменить. Уйду и буду ждать тебя там, а ты доживешь свою жизнь и придешь ко мне, понял? Неумирайнеумирайнеумирай. Колени подкашиваются. — Я уйду тогда, когда у тебя не будет возможности погнаться за мной. Ты не будешь смотреть, как я умираю, ясно? — Пожалуйста, просто вернись. Прохладный воздух обдает лицо приятной свежестью, и Чонгук отрешенно глядит на испуганные, виноватые родные глаза перед собой. — Вернулся. Тихо отвечает ему его самый любимый мираж. Если Чонгук окончательно сошел с ума, то он не хочет возвращаться обратно. — Опять только до утра? — шепчет одними губами. Болезненно заламывает брови, большим пальцем аккуратно стирая влагу с щек Тэхёна. Рисует свою дрожащую восьмерку и крепко жмурится, глупо улыбаясь. — Я схожу с ума, Тэ, — хрипит, — с каждым разом проваливаюсь все глубже и глубже. Этому нет конца, я не могу. Это не тоска и не скорбь. Без тебя я просто умираю. Забери меня с собой, пожалуйста, я больше не могу. Губы кривятся, радуясь приходу его личного палача. Тэхён хватается за его руку, крепко прижимая к своей щеке. — Прости, — глухим рыданием, — прости меня. Я вернулся. Не до утра. Навсегда. У него кожа совсем холодная, а кроссовки наверняка мокрые от росы. Под грудью отвратительно правдоподобно бьется сердце, и Чонгук не выдерживает, пошатываясь. — Я схожу с ума, — с пьяной улыбкой. Но ради таких видений он готов погружаться в свое безумие все глубже и глубже. Заприте его в четырех стенах и смирительной рубашке, кормите таблетками, делайте что хотите, только не забирайте Тэхёна. Не забирайте. — Прости, прости, прости, — град поцелуев обрушивается на лицо, и Чонгук только блаженно жмурится, вытягивая голову. Ладони жадно ползут по исхудавшему телу, пересчитывая ребра. Тэхён сейчас такой, как когда уходил. Как в последний день. Бледный, почти прозрачный, со своим огромным виноватым взглядом и спичкой в руках. — Я вернулся, слышишь? Я больше никогда тебя не оставлю, Чонгук, — губы мажут по щекам, собирая слезы, — больше не уйду, не плачь, мой хороший, пожалуйста, я люблю тебя, слышишь? Чонгук оседает на пол, накрывая его плечи своими ладонями. Сотрясается от глухих рыданий. Ему казалось, что он все выплакал. — Я здоров. Я теперь здоров. Это сон. — Это чудо, Чонгук! Просто сон. — Я больше никуда от тебя не уйду. Мираж. Видение, что угодно. Чонгук закрывает глаза, зарываясь глубже во впадинку родного плеча, и шумно втягивает воздух носом. Голова немного кружится. От голода, наверное. Или от усталости. Или недосыпа. Неважно, все неважно. — Поспи. Теперь все будет хорошо. Если бы он мог, то сам бы переписал их конец. Вырвал бы странички финала, оставляя открытый, чтобы идти к нему вечность, чтобы вот так — сплетаясь руками и ногами, влипая и врастая друг в друга так, чтобы ни воздуха между ними не осталось, ни мира, ничего. Пока ему снятся эти сны, Чонгук готов открывать глаза по утрам и дышать.

***

Шторы давно надо поменять. Чонгук морщится от яркого света, с шипением закрывая ладонью глаза. Грузно переворачивается на другой бок, недовольно кривя губы. День уже начинается отвратительно, а он еще не успел спустить ноги с кровати. Можно не выбирать, на какую вставать. У него теперь все равно любой день похож на ад. — Радикально ты решил сменить шторы. Смешливый голос Тэхёна щебечет прямо над ухом, и Чонгук блаженно улыбается, по своей привычке, безусловному рефлексу, всем нутром потянувшись за скользнувшей по щеке ладонью. Мягкая восьмерка, перевернутая, тоже привычная, рисует на коже, пуская мурашки. И Чонгук распахивает глаза. — Ну и зачем ты разнес наш дом? Промаргивается. — Ремонт, — хрипит еще не отошедшим от рыданий горлом. Тут же вскакивает на колени прямо на постели. Одеяло сползает по голому торсу, и Тэхён прикрывает глаза ладонью, тут же отворачиваясь. — Нет уж, к такому я с утра был не готов, а ну прикройся. Чонгук осоловело оседает на пятки, хватаясь за одеяло по инерции. — Я все еще сплю, — то ли грустно, то ли весело утверждает, — или сошел с ума окончательно. Тэхён понимающе кивает, протягивая к нему ладони. — Возможно, — с легкой улыбкой на губах, — или мы оба умерли и теперь получили награду за все пережитое. Или умер только я, и теперь это мне все мерещится. Мой рай, типа того, понимаешь, Чонгук? Чонгук не понимает. Чонгук прижимается щеками к теплым ладоням, скользит своими по горячей груди напротив. Слушает сердце. Стучит. Бум-бум-бум-бум. — Не понимаю, — голос срывается. — Я здоров, — сбито шепчет, почти в самые губы Тэхён, приподнявшись на локтях, — я здоров, Чонгук. Я вернулся к тебе и больше никогда не уйду. Через три дня после того, как я ушел, у меня случился приступ. Я очнулся уже в больнице. Абсолютно здоровый. Чонгук жмурится от теплых прикосновений, смутно вспоминая, что он уже это где-то слышал. В какой раз ему это снится? — Я сошел с ума, — шепчет, — проснусь, а тебя снова рядом не будет, и я удавлюсь шнуром от трубки телефона. Тэхён трется кончиком носа о щеку Чонгука, тихо выдыхая. — Откуда у тебя телефон со шнуром? — Из будки, — Чонгук нервно грызет губу, блуждая ладонями по острым плечам Тэхёна. — Пытался дозвониться богу? — Требовал вернуть тебя обратно. Тэхён смеется. Этот смех какой-то надломленный, живой, но надломленный. Будто придавленный грузом предстоящих разговоров, грузом недоверия, грузом неверия. И легкий, свободный. Здоровый. — Ты мне снишься, да? Точно снишься, — обреченно утверждает Чонгук, блаженно целуя блуждающие по его лицу ладони. — Нет. Не снюсь. — Тогда я боюсь просыпаться. Тэхён грустно улыбается, заглядывая в глаза Чонгука. Он всегда так делает, когда хочет донести свою мысль до самой души, и Чонгук всегда замирает всем телом, пытаясь Тэхёна и его этот взгляд в себя впитать. — Не бойся, — голос дрожит, — я буду повторять тебе это каждое утро, каждый раз, когда ты будешь просыпаться, пока ты мне не поверишь. Я здоров, Чонгук. Я жив. Я вернулся. Это чудо, сказка, награда, зови как угодно, но я здоров. Даже врачи не смогли сказать, как это произошло. Такое просто невозможно. Невозможно вылечиться за один день, но я вылечился. У Чонгука дрожат слезы на ресницах. — Ты дозвонился богу, — Тэхён смеется, качая головой. На его ресницах тоже дрожат слезы — они падают на наволочку, тут же впитываясь в нее мокрыми кляксами. Чонгук невольно опускает на них взгляд. Черт, у Тэхёна даже разводы от слез красивые. Он весь красивый. Нужный. Живой? — Ты говорил про сказку, бормотал в бреду ночью, — Тэхён покрывает лицо хаотичными поцелуями, — считай, что это сказочное чудо, ты убил Василиска, не знаю, прошел финальное испытание, разбудил живительным поцелуем, но я здесь, с тобой и, поверь, очень зол, что ты разнес наш дом. — Он перестал быть нашим, когда ты ушел. Тэхён закатывает глаза. — А теперь он снова наш, и мне придется разбирать весь этот пиздец, что ты устроил, потому что ты, — смеряет нежным взглядом, — отходить еще неделю будешь. И тебе надо поесть, — глубоко втягивает воздух носом и морщится, — и помыться. Я тебя, конечно, любого люблю, но сходи-ка ты в душ, дорогой. Чонгук осоловело моргает, глядя вслед вскочившему с кровати Тэхёну. — Боже, неужели мы заменим эти шторы? — тот облегченно выдыхает. — Хоть какая-то польза от твоих нервных срывов. Чонгук судорожно сползает с кровати следом, путаясь в одеяле ногами. Почти падает, но цепляется ладонями за одну из выживших тумбочек, а после подлетает к Тэхёну — тот визжит от неожиданности, схваченный в кольцо рук. — Если я проснусь, то возненавижу тебя, — в шею судорожным шепотом, — если ты окажешься миражом, то наложу на себя руки, слышишь? Я не могу больше без тебя, Тэхён. Это ад, только хуже. Такого даже не придумали еще. Нет такой религии, где описано место, наказывающее людей так. — Буду каждое утро тебе это повторять, — Тэхён запускает ладони в отросшие волосы, слегка массируя кожу головы — Чонгук довольно мычит, — куда я теперь исчезну, когда увидел, как буйно ты сходишь с ума без меня? Чонгук больно смеется. — Серьезно, в следующий раз сходи с ума подальше от нашего дома. Еще один такой капитальный ремонт он не переживет. Тычется носом в шею, осыпая кожу мелкими поцелуями. — Ну все… — Тэхён выдыхает куда-то в потолок, растягивая губы в улыбке, — дорвался. Дождался. Выстрадал. Чонгук думает, что этот сон слишком сладкий. Думает, что слишком реальный. Думает, что слишком жестокий. Смеет надеяться, что все же не спит. Что ему все же миролюбиво дали книгу и ручку, позволив переписать конец так, как он того хочет. Что все-таки дозвонился. Абонент недоступен. Абонент занят слишком важным делом, намыливая голову блаженно стонущего Чонгука и аккуратно стирая ему пену со лба. — Это ты должен обо мне заботиться, — фыркает. — Я чуть не умер без тебя. — Я в принципе чуть не умер! Чонгук запрокидывает голову назад, перехватывая улыбающийся взгляд Тэхёна. Там всегда нежности так, что хватит на весь мир, но Тэхён ее отдает только одному Чонгуку. Грустно хмурит брови, протягивая ладонь и тут же крепко стискивает моментально протянутую руку в ответ. — Как это возможно? — шепчет. Как же сладко. Как же хочется верить. — Врач сказал, — Тэхён переплетает их пальцы, пожимая плечами. Он все еще жутко худой, жутко бледный, почти прозрачный, но не выцветший. Как луч солнца, пока еще только белеющий где-то на линии горизонта, что вскоре засияет яркими красками вновь. Чонгук обязательно сделает новое фото, — что существует лишь одно лекарство, способное излечить любую болезнь, — шепчет в самые губы, нависая сверху. — Какое? — Чонгук едва задевает своими губами чужие. Тэхён рисует кончиками мыльных пальцев на щеке восьмерку. Перевернутую. Их личную бесконечность на них двоих. Их нескончаемую сказку и вечный рай только друг для друга. — Любовь.