Touch me tiger when I´m close to you

Touch me, tiger, when I´m close to you wah wah wah wah wah Help me, tiger, I don't know what to do wah wah wah wah wah I know that you could love me too But show me first, show me what to do This is the first love that I have ever known What must I do to make you my very own...? Teach me, tiger, how to tease you wah wah wah wah wah Tiger, tiger, I wanna squeeze you wah wah wah wah wah All of my love I will give to you But teach me, TIGER...or I´ll teach you Tiger...Tiger...Tiger... Marilyn Monroe - Teach me Tiger

Любопытство сгубило кошку, а технически − тигр тоже кот. Поэтому, обмирая от стыда, в один из тихих вечеров, когда Кëки не было дома, Ацуши снял перед зеркалом штаны и обратился в тигра. Не полностью, конечно, форма осталась человеческой, но на лице проступили полоски, руки приняли вид кошачьих лап с острыми бритвами когтей...а вот ниже Ацуши смотреть не решался. Хотя обратился, чтобы посмотреть именно туда. Не то, чтобы он много знал об анатомии тигра, он и в человеческой-то плохо разбирался. Даже то, что у женщин между ног не как у него, Ацуши узнал только в шестнадцать лет. Просто было интересно, что еще меняется при обращении. И пока любопытство боролось со стыдом, Ацуши стоял перед зеркалом с закрытыми глазами, краснел, потел и нервничал. Со стороны выглядело глупо, ощущалось так же. Ну кто будет стесняться смотреть на свой член? Он же ну...твой. И при этом, Ацуши все стоял с закрытыми глазами перед зеркалом, чувствуя себя идиотом. Он, конечно же, свой член видел и даже трогал. Но трогал всегда в темноте шкафа, под одеялом, быстро и неловко. И уж тем более не перед зеркалом и не будучи полностью обнаженным. Ацуши выругался, вернул себе человеческий облик, натянул на ощупь трусы, и только после этого открыл глаза. − Трус, − рявкнул он на себя в зеркало и вышел из ванной. Содержимое его трусов при обращении осталось тайной даже для него, однако будоражить любопытство не перестало. … − Согласись, есть что-то несправедливое в решении природы одарить такое бесполезное животное как ты, таким крепким членом. Думаю это лучшая часть тебя, Джинко, − Акутагава пафосно вещал с нарочито незаинтересованным лицом, держа член Ацуши в руке как какой-то приз. Спасибо маме, папе, киноакадемии, ага. Хотя вряд ли какая-либо голливудская знаменитость так крепко вцеплялась в статуэтку, как Акутагава вцепился в член Ацуши. Рюноске сбился со счета, сколько раз подводил Джинко к краю своими руками и в самый ответственный момент пережимал основание, не давая сперме пролиться, а партнеру наконец испытать мучительное, почти болезненное окончание его мук. Невольно вспомнился их первый раз, неловкий, скомканный, чересчур грубый и без должной подготовки. В этом нет вины Джинко, тот вообще лежал как бревно, пытаясь одновременно не кончить от вида Акутагавы на своём члене и не умереть от инсульта, настолько напряженным он был в тот момент. Рюноске был кошмарно узким, матерился, проклинал момент когда решил одарить тупого Джинко своим сиятельным вниманием, жмурил глаза от боли, но не слезал с члена, ведь черта с два он отступит! Хрен он признается, что ему больно, что член Ацуши больше его игрушек, что он плохо себя растянул и что в этом нет никакого удовольствия. В итоге, тем вечером Джинко испытал самый яркий оргазм в своей жизни, а Акутагава сказал, что оторвет тигру его отвратительный член и все конечности, если Ацуши ещё раз к нему прикоснется. Со временем Акутагава приноровился, понял что двух пальцев недостаточно, чтобы принять в себя Джинко, что смазки нужно больше и что первое проникновение должно быть медленным, а секс - не соревнование. Рядом, слава всем богам, нет Дазая с пистолетом и секундомером. И вот, они здесь. Как интересно получилось. Когда их секс перестал выглядеть как пытка и стал более-менее привычным делом, Акутагава заскучал. Это по-прежнему было приятно, ни одна игрушка и ни один другой член не мог сравнится с Ацуши, но вот всегда одна поза наездницы и очень посредственное участие Ацуши в процессе удручало. Поэтому Акутагава начал отрываться, не давал кончить пока Джинко не начинал умолять, словесно унижал, хотя не то чтобы это что-то новое для них, даже мог отхлестать Джинко по яйцам, хотя нежно их любил. В общем, очень сильно напрашивался на жесткую еблю лицом в подушку. Ну не словами же через рот говорить чего хочешь. Нужно просто довести Ацуши и тот покажет внутреннего зверя, которого Акутагава страстно желал увидеть, аж дыхание замирало. − А вообще, знаешь, я не обязан доставлять тебе удовольствие. Не понимаю, почему я этим занимаюсь. Все что ты заслуживаешь − одинокие вечера в компании собственной руки. Проваливай, ты мне наскучил, − Акутагава соскакивает с кровати и тянется к халату. Ацуши позади тяжело дышит, возмущенно сопит. Судя по шороху простыней, он тянется к своему белью. Видимо, послушный Джинко действительно собрался уходить. − С таким характером, твои вечера будут такими же одинокими, − бурчит Ацуши себе под нос. − А вот тут ты ошибаешься, Джинко, как только за тобой закроется дверь, я позову к себе более умелого мужчину. В мафии любой будет счастлив моему вни… Внезапно комната переворачивается, пол уходит из-под ног меняясь с потолком местами. Акутагава жестко сталкивается коленями с ковром. На долю секунды он оглушен, но инстинкты вбитые Дазаем, заставляют мгновенно прийти в себя и начать анализировать ситуацию. Первое, что Акутагава видит − звериная черно-белая лапа в каких-то десяти сантиметрах от его лица. Отросшие когти утопают в паркете, а над головой слышится звериный рык. Рюноске чувствует как на загривок приземляется капля, кажется, это слюна. Как мерзко, он в восторге. − Слезь с меня, животное. Я тебя на куски разрежу! Ацуши сквозь отросшие клыки невнятно рявкает что-то похожее на «заткнись», вцепляется в загривок клыками, едва не прокусывая насквозь, и начинает толкаться в Акутагаву бедрами. Вдруг, Рюноске понимает, что та штука, которая трется об его поясницу − это член Ацуши. Ничем другим это быть не может. Но за все те разы, когда Акутагава направлял его в себя и держал в руках, член был гладким и бархатистым, на нем не было гребаных шипов! Они чувствуются кожей, твердые как кончик напряженного языка, а не как кость, к примеру. Они скользят по жидковатой смазке, сочащейся с кончика. От этого ощущения Акутагаву продирает возбуждением от поясницы и до самых клыков, которые держат его как непослушную кошку. Рюноске мысленно возносит благодарность, что растянул себя заранее в душе. Он хочет этот член прямо сейчас, вот так − на полу, в унизительной позиции течной суки. Он ведь и есть течная сука, от его члена тянется тонкая нить смазки к лужице на полу, а по подбородку течет слюна. Он дышит открытым ртом, словно пробежал марафон. Рюноске сдвигается немного вперед, пытаясь насадиться дыркой на этот восхитительный член. Ацуши, видимо, думает, что Акутагава пытается сбежать, рычит и только сильнее вцепляется, прокусывая кожу самыми кончиками клыков. Укол боли не дает спокойствия или страха, он усиливает и без того невыносимое возбуждение − Дай! Дай мне его, − сдавленно просит Рюноске, продолжая тереться об Ацуши. Джинко двигается навстречу и не помогает состыковке. Поэтому, Акутагава терпит боль в шее, выворачивает руку под неудобным углом и хватает этот восхитительный шипастый хуй, направляя туда, где он действительно нужен. Член почти сгибается в руке и Ацуши коротко рявкает от боли. И, вдруг, все получается, кончик цепляет дырку и Джинко, почувствовав привычный жар тела Акутагавы, толкается в его руку. Самый кончик входит и выходит на скорости, которую Акутагава никогда не мог позволить себе, будучи сверху. Он тонко стонет, словно плачет от боли, словно пустота внутри так же мучительна как огнестрел или колотая рана. Ацуши разжимает зубы и так же невнятно, как приказывал заткнуться, зовет: − Акутагава? − Да, да! Рюноске убирает руку, и Ацуши входит в него одним толчком, начиная бешеную скачку. Каждое движение протаскивает шипы по внутренним стенкам, цепляет кольцо мышц, царапает простату. У Акутагавы сенсорная перегрузка, он орет не своим голосом, словно его пытают, всего слишком много: ощущений в его внутренностях, потного тела за спиной, меха на лапах, в которые он вцепился как утопающий. Это невыносимо, удовольствие такое, что почти больно. Бешеный ритм толчков не замедляется ни на секунду, анус кажется натертым, и завтра Рюноске не сможет сидеть. Но если Джинко остановится, Акутагава отрежет его яйца к хуям и повесит на стену. Тигриный трофей престижнее головы кабана. Акутагава тянется рукой к своему члену, ему неудобно, но все что надо − просто обхватить член рукой, сила толчков Ацуши доделает все за него. А потом Джинко орет в его кожу, не прекращая двигаться, и внутри Акутагавы разливается тепло. Глаза Рюноске закатываются, он вторит своим криком Ацуши и заливает пол спермой, чувствуя, как сперма партнера течет по бедру. Это слишком, все это слишком, и Акутагава вырубается прямо на полу. … Его будит боль, она монотонно ноет в загривке, пояснице и в натруженных коленях. Ярко простреливает в его измученной заднице. Во рту сухо как в пустыне, а горло сорвано криками. Соседей после такого концерта нужно прикопать. − Проснулся? − Акутагава поворачивается на звук и видит сгорбленную фигуру Ацуши в изножье кровати, − на тумбочке вода, я не решился тебя поить, пока ты был без сознания. Стакан с водой кажется святым Граалем, когда Рюноске подносит его к губам трясущимися руками. Каждое движение отдается болью в пояснице и ниже, но отказаться от воды сейчас еще хуже. − Я проверил, крови не было. Но тебе все равно лучше обратиться за помощью к медикам. Как восстановишься − напиши мне, я приду и ты сможешь убить меня, я не буду сопротивляться. Мне очень жаль…я никогда не хотел сделать с тобой что-то подобное. Акутагава чудом не давится водой после этих слов, ставит стакан обратно и подзывает Ацуши как собаку. Когда тот приближается, он хватает его за воротник рубашки и выплевывает в лицо: − Ты мерзкое, грубое животное. Я ненавижу тебя так сильно, что мне хочется разорвать тебя голыми руками. Я ненавижу твою тупую виноватую рожу и твой член. Ты отвратителен. Ты все понял? − Джинко с болью на лице кивает, − хорошо. А теперь, когда мы определились, ты разденешься и ляжешь в кровать. А потом, через неделю, а лучше две, мы все повторим. Будет море смазки, а ты не кончишь, пока я все не распробую. Обезболивающее на кухне в ящике. У тебя минута. Когда Ацуши исчезает на кухне, Акутагава мысленно отмечает что ревность – отличный триггер, и что Ацуши идиот − ну у кого в портовой мафии может быть такой восхитительный член?