Твой новогодний подарок, или В поисках тепла

      Снег. Белым-бело вокруг. Острые снежинки колют кожу, заставляют краснеть. Ветви елей склонились под тяжелым весом выпавшего снега.              Слепит глаза. Небо темно — фонари освещают все вокруг, даже дома светлеют, а небо как будто залили черным в фотошопе, а все другое осталось при дневном свете. Разноцветные огоньки отражаются на радужке, сердце бьется, как дети играют в ладушки.              Шумно. Тысячи и тысячи людей ходят-бродят. Дети их разбегаются куда глаза глядят: кто на ледяную горку, кто к выставке ледяных статуй, кто к открывшимся ларькам с горячей жирной едой.              Ребенок в ярко-красной куртке катится на ледянке с горки. Натыкается на мини-трамплин, подскакивает с удивленным вздохом, утыкается головой в мягкий сугроб. Минхо громко смеется, щуря глаза. Наблюдает, как ребенок растерянно мотает конечностями, откапывает сам себя, пока его родители с трудом добираются до него, и вылезает весь мокрый, красный, выплевывает изо рта снег со слюной, кашляет и пищит от досады. Минхо не может перестать улыбаться и хихикать. Подбирает улетевшую в его сторону ледянку и возвращает ее маленькому хозяину, слыша в спину торопливое «спасибо» от его родителей.              Он только ступил на многолюдную в преддверии Нового года — праздника, ожидаемого вся и всеми, — площадь, как сразу его настроение поднялось. В глазах все еще рябит, из-за чего он мельком глядит на праздничную картинку и сразу же утыкается взглядом себе под ноги.              Он во всем черном. Единственная краска, которая его заземляет. Все искрит — Минхо тлеет. Все пестрит — Минхо сереет.              Есть стрит- и фаст-фуд он устал еще во время университетских дней, поэтому только смотрит на ларьки с отвращением, морщит нос от запаха жженого масла и уходит прочь. К ледяным статуям.              Высеченные из чистого льда. Чуть заснеженные. Все фотографируются, даже очереди образуются. Кроме одной из статуй — поэтому Минхо идет именно к ней. Это белочка. В руках ее шишка — некрасивая, на самом деле, без деталей — может, это вообще морковь? Нет, у белки не может быть моркови в руках. Поэтому шишка эта на воображение. Что белка держит обычно? Шишки. О, может, это орех? Типа фундука? Нет, фундук не может быть таким огромным. Ой, но и белка такой огромной быть не может. Она чуть ниже Минхо. Минхо, конечно, сам невысокий, но и не тумбочка, как Чанбин.              Он опять громко смеется. Он вспоминает все шутки про рост Чанбина еще со школьной скамьи.              Белка вызывает слишком много вопросов, поэтому с ней никто не фотографируется. Но у Минхо она вызвала смех — самое лучшее, что может быть в жизни. И сразу телефон щелкает. Блин, нужно, наверное, поставить на беззвучку. И убрать вибрацию, да. Хотя какая разница? Минхо уже два раза заливисто смеялся, будто злодей в фильме только-только раскрыл весь свой коварный план герою и ожидает, как он будет претворяться в жизнь (не претворится, это же добрый фильм с хорошим концом), и никто его не слышал — даже заливистый смех недостаточно яркий, чтобы перекрыть шум вокруг.              — Простите, можно нам сфотографироваться? — чужой голос звучит тихо, но Минхо все расслышал и на автомате отошел от статуи подальше. И только потом взглянул обратно.              — Папа! Давай я как будто держу яблочко вместе с белочкой?              Маленькая. В светло-серой курточке, надетой вместе с капюшоном, отороченным густым бело-коричневым мехом. Он закрывает почти все лицо девочки, только ее маленький нос-кнопка торчит.              Блять, это вообще яблоко.              — Как неловко. Я думал, белка держит или шишку, или орех, — посмеивается Минхо, становясь рядом с отцом девочки. Тот хихикает в ответ, но отвечать не спешит. Минхо становится еще более неловко. Он почти сразу отводит глаза на другие прелестные фигуры изо льда и начинает шагать к ним.              — Простите! Можете сфотографировать нас с дочкой вдвоем? — отец впихивает свой телефон в руки Минхо, который только-только повернулся обратно к белке лицом. Он поджимает губы, но поднимает чужой смартфон и пару раз клацает по экрану, делая фотографии.              У них вся семья такая маленькая? Даже отец ростом с белку, худой, хотя Минхо уверен, что под теплым пальто у него точно есть толстый вязаный свитер и футболка. Щеки у него красные — по крайней мере часть щек, что не спрятана за шарфом, обмотанным вокруг головы и шеи. Холодно ему, наверное. Дети долго не мерзнут: бегают, прыгают вокруг, даже потеют, а взрослым уже не угнаться за их энергией, вот и мороз пробирает кости. А потом кости ломит, поясница ноет, позвоночник скрипит, суставы щелкают…              — Спасибо большое!              — Ага.              Телефон как пришел в руки, так и ушел: без промедлений и резко.              Минхо еще долго расхаживает по площади. Людей будто еще больше, словно при уходе одного человека на его смену приходят трое. С горки скатываются уже по двое-трое, а не по одному. И орут дети громче, но не понятно: от веселья или от боли, когда врезаются друг в друга.              Зрительный шум и шум в ушах сделали свое дело: Минхо хочет поскорее уйти. Он проходит в пятый раз мимо белки. Ей выбили из рук шишку. Ой, яблоко. Оно лежит на снегу чуть поодаль от нее, все в снегу. Теперь точно не различишь, яблоко ли это. А яблоко ли это?              Минхо подходит ближе. Блять, он так быстро поверил девочке. Она же ребенок — наивный, чистый, еще не знающий, что такое обман и предательство. Вот он и решил, что ей лучше видно, что держит белка. А белка держала елочную игрушку.              Теперь белка будто молится богу, раскрыв руки навстречу небу. Минхо выругивается и громко смеется. Любое упоминание бога и религии вызывает у него смех. Ха-а, белка молится.              Он медленно идет к какой-то кофейне, смотря под ноги, чтобы ненароком не ослепило.              Внутри еще ярче, чем на улице под сотней огоньков и фонарей, но здесь хотя бы свет — константа. Он не прыгает, не бьет в голову, не исчезает и неожиданно не появляется — он просто есть. И Минхо тоже.              Он быстрее пробирается сквозь толпу снующих официантов и бегающих детей к единственному только освободившемуся столику с одним барным стулом. Садится. Столик у окна, оно хотя бы затонировано.              Официант подходит через пару минут, тараторит о большой загруженности и недостающих позициях в меню, немного бесится — не переживает и не нервничает, именно бесится, — когда Минхо медленно проговаривает свой заказ. И уходит сверкая пятками.              Минхо жарко. Он снимает пуховик и оглядывает помещение: вешалка стоит у входа, что очень неудобно. Он поджимает губы и направляется к ней. Старается не сбивать официантов и не убивать детей. И возвращается к столику, когда… Маленькая?              — Простите, но это мой столик.              Его столик заняли. Девочка устроилась на барном стуле, молчит, отец стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу и смешно хлопая глазами. На столе уже лежит их заказ: кусочек чизкейка со свечкой, две вилки, стакан чего-то горячего. Отец застыл с зажигалкой в руках и чуть надулся, опустив взгляд на стол.              Минхо поджимает губы, оглядывает помещение. Другие столики ждать, видимо, еще долго. Он хочет обернуться, забрать пуховик с вешалки, одеться и выйти. По дороге домой зайти в пекарню, купить что-то сладкое… Да, нужно еще дождаться свой кофе, он же уже заказал его…              — Простите, пожалуйста, мы не знали, что стол занят, — начинает отец девочки. Руки к заказу он не тянет, так что Минхо понимает, что мужчина не собирается уходить. Тогда зачем эти формальности? Минхо спокойно может отдать стол, ему все равно. — Просто у моей дочки сегодня день рождения, а тут мест…              — Все нормально, можете остаться здесь, я найду себе другое место.              — Нет, погодите! Я имею в виду… Не хотите отпраздновать с нами?              Ну, этого Минхо не ожидал. Он не удивлен, только из любопытства наклоняет голову и ждет, когда мужчина объяснится.              — Отмечать вдвоем, конечно, очень тепло… Но чем больше людей, тем лучше, правда? — он неуверенно поднимает брови и улыбается, будто сам не может поверить в то, что говорит.              Нет, не лучше.              — Наверное, да, — Минхо не может не согласиться. Один взгляд на маленькую девочку заставляет его сердце и язык смягчиться, а брови, норовящие нахмуриться, расслабиться. Но сдержаться от бестактного вопроса не может: — А где друзья малютки или другие родные?              — Мы совсем недавно перебрались в этот город, она еще не успела обзавестись подружками, — мужчина мило улыбается дочери, зажигая свечу на чизкейке, а повернувшись, серьезно, но с легкостью в голосе отвечает на вторую часть вопроса: — Ее семья — это я.              Отец девочки и Минхо стоят за столом, закрывая сидящую у окна малютку от всех в помещении. Они вместе хлопают в ладоши, поют песню на день рождения, девочка задувает свечу, а отец сладко целует ее в щеки — такие же мягкие на вид, как у него самого.              У Минхо теплеет в сердце. Его кормят с одной из вилочек чизкейком, потому что он первый — единственный — гость на дне рождения. Чуть позже приносят его кофе, девочка вслух удивляется размеру стакана: «Вау», а отец цыкает на нее и говорит, что это неприлично. Минхо не знает, что здесь неприличного, но в воспитание ребенка не лезет. Наконец делает глоток своего любимого напитка. Обжигает. Греет.              — А если серьезно, — тихо начинает отец, пока его дочь отвлеклась на что-то в окне, — зачем вам столько кофе на ночь глядя?              И смотрит так мило и по-детски, приоткрыв рот.              — Неприлично такое спрашивать.              И оба смеются.              — А что вы такого смешного сделали? — девочка резко поворачивается, ударяя отца по руке своим хвостиком, и канючит: — Ну р-р-расскажите шутку!              — Недавно «р» поставили? — Минхо тепло смотрит на ребенка, который уже успокоился, только ему отец пробормотал какую-то якобы смешную фразу из мультика.              — Да. Долго намучились, конечно, но результат стоит того.              — Р-р-результат, — передразнивает Минхо.              Мужчина тихонько хлопает его по плечу и хихикает, почти закрывая глаза от смеха. А потом округляет глаза на свой дружеский жест, когда они не друзья. Так они и знакомятся. Минхо. Джисон и его дочь Сонми.              Они сидят — ну, мужчины стоят, принцессы сидят — еще недолго. Ребенок быстро устал еще от долгой прогулки по площади, даже повышенный из-за чизкейка сахар не дает нужной бодрости. Джисон замечает сонливость своего чада и почти сразу прекращает диалог с Минхо, отдавая все внимание девочке. Одевает ее и одевается сам. И Минхо стоит и ждет их уже одетый.              Минхо понравилось болтать с Джисоном. Он разговаривает размеренно, никуда не торопится, не зажевывает слова, и видно, что он думает, прежде чем сказать даже что-то простое. Минхо шутит раз через раз, Джисон или мило улыбается без зубов, или выдает тихие «хи» два-три раза, улыбаясь во все зубы и превращая глаза в две полоски.              Они выходят из кофейни. Минхо надо бы пойти к себе, но он почему-то продолжает идти рядом с Джисоном и разговаривать с ним. А ему даже не в ту же сторону.              В какой-то момент Сонми начинает хныкать и еле перебирает ножками. Джисон хмурится и настойчиво заставляет ее идти рядом, тянет ее за руку. Нервничает чуть-чуть. У Минхо нашлось решение небольшой проблемы: взял ребенка на руки и пошел. Джисон ухает-охает, ворчит, что не нужно брать ее на руки, а то привыкнет, что тяжелая она, а Минхо глянул на него мягко, с чуть дернувшимися уголками губ, и Джисону пришлось смириться.              Сонми уснула, удобно свесив ножки. Минхо и Джисон идут чуть медленнее, будто оттягивают момент расставания, и общаются не так взахлеб, как это было в кофейне.              — Ты один празднуешь?              — Ага. В этом году один.              — Что-то случилось? — тихо спрашивает Джисон. Намекает, что у Минхо произошло какое-то горе. Но оказывается неправым.              — Я сам отгородил от себя людей. Хотел встретить год в одиночестве.              — Тебе сделали больно?              — Нет.              — Ты сделал больно?              — Нет, — он думает секунду. — Вообще… Сделал, как раз таки своим решением закрыться от всех и уйти. Но до этого нет. Ты ищешь этому причину?              — Честно, да. Не бывает же такого без причины.              — Не бывает, ты прав…              — Может, тебе делали больно, но по-маленькому?..              — Ну, все люди делают дела по-маленькому…              — Не смешно! — вопреки своим словам, Джисон хрипло хихикает и смотрит в противоположную от Минхо сторону. — Я имел в виду… Эм…              — Да я понял тебя, просто пошутил. Может, делали понемногу больно, я воспринимал это не как «больно», но все это копилось и вылилось в большое «больно».              Тишина. Хруст снега под ногами. Минхо мельком смотрит на лицо ребенка и умиляется, кажется, в сто-пятьсотый раз.              — Сонми у тебя такая миленькая девчонка, — переводит он тему. Чувствует, слышит, как Джисон расстроенно вздыхает, но смотрит на спящую дочку и улыбается. — Прям белочка, с которой она фоткалась.              — Все говорят, на меня в детстве похожа.              — У тебя не такие пухленькие щечки. А у нее прям съесть хочется.              — Ну конечно! Я же повзрослел, похудел. Она пока ребенок. Такой сладкий ребенок. Люблю ее до невозможности.              — А на маму она похожа?              Минхо поджимает губы. Язык его — враг его. Но Джисону вроде нормально.              — Честно, не находил сходств. Если только носик вздернутый, как у матери, но у детей все носы одинаковые, как по мне.              — А где она?              — Мать? — Минхо кивает. — Ой, она… Куда-то уехала. С парнем. Нам с ней по двадцать четыре было, Сонми годик. Мы с ней одноклассниками были, с тех пор встречались, потом и поженились. Так вот. В двадцать три она родила. Там потом… Ну, странное время было. Я сейчас будто все обрывками помню. Самому не очень было. У Нари, — Минхо понял, что это имя матери Сонми, — тогда началась постродовая депрессия. С трудом кормила, с трудом ухаживала за ребенком. Нехотя как-то. А я сам человек тревожный по жизни, сложно было. Не знал, как ей помочь. Надоумил походить к психологу. Ходила год. Я взял декрет вместо нее, она успевала и на работу, и к врачу. Вроде ей было нормально. Я не жаловался, сидел с ребенком, по дому хозяйничал. В общем, роли наши немного поменялись. Раньше я, кстати, думал, что это странно. Но после этого периода в жизни понял, что похер как, главное — чтобы всем было хорошо. Ей, в общем, и было. И улыбаться начала, и ребенка тискать. Я тоже радовался. Эм…              — Если тебе сложно говорить…              — Нет-нет, все нормально! Просто неловко как-то об этом. В общем… Изменяла она мне. Я не вдавался в подробности. Факт есть: она мне изменяла. А там уже с кем, как и когда — все равно. Правда, я все-таки узнал, с кем она… С психологом. Которого я порекомендовал.              — Оу…              — Нет, не нужно… Не жалей меня, это все было, было и прошло. Три года уже как. Поэтому я легко могу об этом говорить. Даже не думаю. А так, первый год убивался. Мама с дочкой помогала. Насчет измены ничего мне не говорила — она изначально не полюбила Нари. Может, думала про себя типа: «А я же говорила, муа-ха-ха!»…              Минхо хихикает, смотрит на Джисона все это время, почти не глядя на дорогу. Если начинается лед или есть препятствие, Джисон тянет его за локоть тихонько.              — …Но ничего не говорила. Я ей благодарен, на самом деле. Если бы она что-то сказала, я бы взорвался. Слезами.              — Да, я б тоже взорвался.              — Мы динамиты?              — Определенно. А Сонми — маленькая бомбочка.              — Если она бомбочка, то только для ванны! — Джисон посмеивается, поглаживая дочь по ноге. — Она у меня мухи не обидит. Видел: у ледяной белки игрушку сломали? Так она чуть не заревела, я еле ее увел с места преступления.              Джисон изначально знал, что это была елочная игрушка.              — Она любит животных?              — Обожает всем сердцем. У нас дома два кота было. Когда переехали, одного маме отдали — уж слишком она этого рыжего засранца полюбила, — а белый у Нари. Как только встану здесь на ноги, заберу рыжика. Или другого возьму, чтобы маме нескучно было дома.              — Люблю котов, но никогда не заводил своего.              — Да? — Минхо нравится, как у Джисона смешно увеличиваются глазенки. — А почему так?              — Боюсь ответственности. Знаю, что на всех видео, которые я смотрел, коты ухоженные и милые благодаря своим хозяевам. Уверен, и у вас коты красивые. А дочка какая!              — Ой, ну хватит!              — Да что «хватит»? Принимай мои хвалебные отзывы и не возмущайся!              И Джисон принял. С красными щеками и смущенной улыбкой.              — Ладно, мне, наверное, пора.              Они стоят около Джисонова подъезда. Минхо все еще с Сонми на руках.              — Ребенка-то отдай.              Они вместе смеются, Джисон еле перехватывает дочь и широко улыбается. Минхо надеется, что улыбка эта предназначена ему.              — Уверен, что хочешь праздновать один?              — Ты меня приглашаешь?              — А ты догадливый.              Минхо думает, что с ним флиртуют. Он и не против заигрывать в ответ.              — Так зайдешь? У нас есть шампанское.              И он заходит. Шампанское как-никак.              В квартире у Джисона приятно. У каждого дома есть свой запах, и тут пахнет чем-то сладковато-мускусным. С порога видны огоньки, которые так надоели Минхо на площади, но эти огоньки не такие: они не раздражают глаз, не заряжают пощечинами по щекам, отрезвляя. Они горят тихонько, как сам Джисон, горят одним цветом, не глазовыедающим, а нейтральным, и вроде они как подсветка, но Джисон включает гирлянды как основной свет. Так и атмосфера праздничнее — даже не так: скорее по-новогоднему приятнее, словно вот-вот подкрадется Дед Мороз, стукнет тебя посохом по носу, из-за чего ты уснешь, оставит подарки, а ты проснешься с легкой сонливостью и в тепле, когда все вокруг холодное. Но даже холод этот дружелюбный.              Джисон мило бежит с Сонми на руках в одну из комнат. Наверное, в ее собственную или в их совместную.              Минхо неловко разуваться и идти куда-то, все-таки это не его дом. Поэтому разувается он медленно-медленно, раздевается также не торопясь, вешает пуховик на ближайший свободный крючок и стоит ровно на краю дверного коврика. Только поглядывает в еще две комнаты: гостиная вся в свету, так что ее разглядывать интереснее, а, видимо, кухня пока еще во мраке.              — И чего стоишь? — Джисон появляется неожиданно, но говорит на грани с шепотом. Сонми уснула крепко. — Садись пока на диван, можешь включить телевизор, но только почти сразу уменьши звук, а то там может быть громкость выше пятидесяти. Я потихоньку на стол накрою.              — Может, тебе помочь? — Минхо неловко просто сидеть и смотреть, как хозяин дома бегает туда-сюда и готовится к новогоднему ужину.              — Не-ет, не надо, я просто еду принесу и с тобой сяду, — и уходит на кухню.              Диван мягкий, наполовину заставлен плюшевыми игрушками. Минхо чуть их отодвигает, чтобы сесть в центр. Телевизор смотреть не хочется. Опять шум, опять яркий свет. Джисон быстро возвращается с тарелкой салата и двумя бокалами.              — Ты чего телик не включаешь? Не хочешь?              Минхо мнется.              — Если хочешь, могу включить.              — А ты хочешь?              — Ну…              — Хорошо, просто посидим и поболтаем. Погоди еще немного, я скоро!              И возвращается снова с тарелками, с подносом нарезанных бутербродов и бутылкой шампанского.              — Фух, ну все! У нас еще… — Джисон находит глазами часы на стене и продолжает: — Еще семь минут.              — Семь — волшебное число.              — Моя мама родилась седьмого числа.              — Я двадцать пятого.              — А я четырнадцатого… Ой, а сколько тебе лет? Мне двадцать семь.              — Двадцать девять.              — Отлично. А выглядишь ты совсем как молодой! Ой…              — В смысле «как»? — Минхо с улыбкой хватает Джисона за плечо, намереваясь растормошить, а тот захлебывается в смехе.              — Я-я имел в виду-у!..              — Что ты имел в виду?! — Минхо смеется вместе с ним.              — Фух… Я думал, тебе лет двадцать четыре… Ну двадцать пять — максимум, — отдышавшись, объясняет Джисон. Он хватает первый бутерброд и съедает его за один укус. Дает Минхо понять, что можно есть.              — Да ладно, не надо льстить…              — Я серьезно!              И продолжают разговор, неспешно сметая все со стола. А когда остается минута до полуночи, Джисон вручает шампанское Минхо.              — Открывай.              — Почему я?              — Ты в такой момент будешь со мной спорить?              — Просто интересно… Я же у тебя в гостях, — Минхо послушно вскрывает оберточную бумагу, раскручивает пробку. Джисон на его слова молчит, только смотрит, как Минхо открывает бутылку.              Бутылка с чпоком открывается ровно в полночь. Они вместе шепотом кричат «ура!», разливая содержимое по бокалам и глухо чокаясь.              — С новым годом, Минхо! — радостно поздравляет Джисон с широкой улыбкой. Минхо смотрит на него не отрываясь и со странной, по мнению Джисона, улыбкой. И он понимает эту улыбку.              Они целуются мягко, только соприкоснувшись губами и совсем ими не двигая. Минхо готов взорваться. Он отрывается от поцелуя, слишком пафосно отпивает шампанское, пока Джисон отодвигается, и хватает того за шею, чтобы снова столкнуться в поцелуе.              Бокалы оказываются на столе. Джисон — спиной на диване, Минхо — над ним. Они целуются с тихими чмоками и хлюпами. Минхо, как изголодавшийся зверь, посасывает язык Джисона, тот отдает всего себя поцелую, тает, как снеговик весной, гладит Минхо по бокам и спине, выгибается навстречу рукам, послуша́ется.              Минхо замечает, как Джисон изредка останавливается, смущается и краснеет пуще прежнего.              — Что такое? — он тяжело дышит, отрываясь от сладких налившихся губ.              — Я… Ничего… Просто…              — Я думал, мы достаточно взрослые люди, чтобы уже не стесняться?              — Я не стесняюсь тебя, просто… — Джисон уводит взгляд куда-то за Минхо, и тот хмурится, оборачиваясь.              Глаза в глаза. Ты дергаешься, потому что это невозможно. Персонажи не могут видеть читателей, только читатели видят персонажей и их жизнь. Хмурый взгляд того боле не успокаивает, хочется спрятаться и уйти, но и не хочется. Автор же разрешил, автор же дал право на то, чтобы посмотреть на процесс.              — Ты чего тут? — Минхо выпрямляется, глядя на тебя все еще с нахмуренными бровями, но это не злость — просто раздражение, может, даже не ты ее причина.              — Ну так… Читаю, — отвечаешь просто, но правдиво.              Минхо закатывает глаза и грозно шагает к тебе. Ты чуть пугаешься, ведь не знаешь, чего ожидать: думаешь, на крайний случай персонаж тебя ударить или покалечить не сможет. И выходишь из гостиной через широко раскрытые двери в прихожую. Минхо смеряет тебя взглядом, проверяя, стоишь ли ты на месте или пытаешься вновь зайти в их с Джисоном личное пространство, и далее быстро захлопывает двери у тебя перед носом.              Чего?!              Нет-нет-нет! Автор обещал еще в шапке фанфика, что будет нц-сцена! Ты можешь смотреть все! Какого хрена, Минхо?!              Ты стучишь кулаками по дверям в гостиную, орешь на этого вредину, пока откуда ни возьмись не приходит автор.              — Ты чего кричишь? — автор спокоен, будто ничего плохого не произошло.              — Ты! Ты меня обманул! Ты сказал, что будет секс! Что я могу на него посмотреть! А этот… Этот закрыл дверь на замок, а сейчас лежит там и трахается!..              — Так, во-первых, давай потише, все-таки Сонми в соседней комнате и может нас услышать. Особенно твои нецензурности, — автор смотрит на тебя осуждающе, но ты не понимаешь, за что тебя осуждать. — Во-вторых, это же персонажи. У них бывает такое: оживают прямо под моими пальцами, не могу я за ними уследить, они становятся уже отдельными личностями.              — Тогда просто открой мне эту дверь и все!              — Ну открою я ее, а Минхо опять ее закроет, еще и на меня обидится. Может, вообще настроение им испортим, тогда секса уж точно не будет.              Ты садишься на пол, спиной прислоняясь к двери в гостиную. Грустно. Автор садится рядом с тобой, тянет неуверенно руку к твоей, чтобы легонько погладить. Она у него теплая-теплая, мягкая, приятная.              И слышишь томные вздохи из гостиной. Кажется, это Джисон. Вздохи перемежаются с чмоками, как пинг-понг летая по гостиной и отражаясь от стен. Очень хочется посмотреть. Очень хочется увидеть.              — Ну авто-ор, — ноешь ты, округляя глаза, принимая щенячий вид.              Автор вздыхает устало, потирает лоб, видимо, думая, как тебе угодить.              — О, придумал.              И щелчок. И второй.              — Все, я установил там камеры, а здесь мониторы. Можешь смотреть так.              — Окей… — ты задумчиво разглядываешь аппаратуру, уже цепляясь взглядом за двух слипшихся пельменей в лице Минхо и Джисона. — А если они заметят камеры?              — Не заметят, я же автор.              — А…              — Б.              И исчезает. А ты продолжаешь пялиться в экраны.              Джисон уже послушно раздвинул ноги и скрестил лодыжки на талии Минхо. Тот трется пахом о чужой, выцеловывает мокро шею, прикусывает ключицы, получая в ответ короткие царапки на задней части шеи и плечах.              Тепло. Горячо. Минхо упивается температурой их тел. Он мнет Джисона как тесто, проходится пальцами по соскам, надавливает на них, вызывая гортанный сладостный стон. Хорошо. Приятно.              Они отстраняются друг от друга. Минхо рывками снимает с себя одежду полностью, разминая шею, пока Джисон чуть возится с зауженными джинсами и колеблется, снимать ли трусы.              — Снимай, — решает за него Минхо, и он как и раньше слушается, оставаясь голым.              На секунду тело пробирает дрожь — от волнения, возбуждения или холодка, Джисон не знает, — но почти сразу Минхо укутывает его в свои объятия. Целует кисти, плечи, языком оставляет дорожку до сосков, каждый из них посасывает, причмокивая, облизывает грудь. Джисон удивляется, как у него столько слюней еще остается, потому что весь он вылизанный, мокрый, теперь еще и холодно.              Он честно старается поспевать за Минхо, гладит-гладит его тело, куда достанет, и пока Минхо отвлекается, опускается на его уровень и, размашисто лизнув ладонь, обхватывает член, почти сразу затыкая чужой рот. Минхо целуется жадно, пыхтит в поцелуй, Джисон же более нежный: открывает рот навстречу, тихо постанывает, скулит чуть слышно, елозит языком, но занимается своим делом.              Гладит, надрачивает, собирает большим пальцем смазку с головки, размазывает по ней же, а затем и скатывается совсем на пол.              Упирается спиной к дивану, пятки пригвождены к полу, коленки прижаты к груди, и лижет головку члена, обсасывает, как фруктовый лед, пока Минхо упирается кулаками в спинку дивана и старается держаться на своих двух. Джисон его не жалеет: берет за щеку, выпускает, снова берет уже за другую щеку, перекатывает головку во рту, пропускает ее чуть дальше и не давится. Член мокрый весь, от него тянутся тонкие нити вязкой слюны прямо к губам Джисона, а тот их и не смахивает, продолжает сосать и мычать от собственного удовольствия.              У Минхо ноги подрагивают от напряжения, он чертыхается и встает, хватая копну волос Джисона и придвигая снова к своему члену. Джисону нравится. Он сосет и лижет, лижет и сосет, вбирает в рот яички, греет их. Тепло. Минхо управляет им как куклой, направляет своей рукой, показывает, как ему хорошо низкими вздохами и мягкими стонами.              Вдоволь наигравшись, он вытаскивает член из Джисонова рта, постукивает головкой по его губам, размазывает слюну вперемешку со смазкой по щекам и подбородку и, наклонившись, грязно целует.              — Открой рот, — вновь поднявшись, командует он, а затем резко сплевывает Джисону на высунутый язык. Тот стонет, закрывая от блаженства глаза, и неожиданно оказывается на коленях на диване, прижатый грудью к спинке, от чего испуганно вскрикивает, но быстро замолкает.              Минхо расцеловывает его спину, словно делая массаж губами. Оставляет два засоса там, где шея переходит в плечо, гладит Джисонову талию, переходя на бедра, а оттуда на задницу. Джисон поворачивается головой в сторону, сразу же натыкаясь на губы Минхо, целует их активно, ждет, когда Минхо наиграется с его ягодицами. Тот мнет мясистую часть, разводит ягодицы в стороны, открывая себе вид на дырочку, но лезть туда не спешит.              — Смазка?              — У-у меня нет… — тихо выдыхает Джисон чуть дрогнувшим голосом.              — Хорошо, у нас у обоих рот рабочий.              Джисон смеется, но давится стоном, когда Минхо касается теплым языком его дырочки. Он оттопыривает задницу, гнется в пояснице, тянется назад, лишь бы быть ближе к чужому рту. Пальцами впивается в обивку, дышит через рот — если вообще дышит.              — Повернись, — снова команда и снова послушание.              Джисон полностью садится, чуть прокатывается попой по мягкой поверхности, когда его за раздвинутые ноги тянут к краю. Минхо облизывает член по всей длине, выцеловывает мошонку, посасывает кожу между яичками и анусом, языком снова ввинчиваясь в податливую дырочку. Джисон старается не зажиматься, расслабляется как только может, лишь бы получить максимальное удовольствие, руки тянет к Минхо, пальцами почесывает взмокшие волосы и массирует кожу головы.              Минхо тянет свободную руку к члену Джисона, стимулируя тем самым и спереди, и сзади: вылизывая дырочку, присасываясь к ней, словно дикое животное на водопое, мягко оглаживая член, прокручивая запястье у самой головки. Вторую руку он окольцовывает вокруг своего члена, быстро-быстро дрочит, но все внимание отдает одному-единственному.              Джисон чуть ли не в истерике бьется. Член все пульсирует вместе с дырочкой, кожа на шее и плечах раскраснелась, как и лицо, сам он сдерживает громкие стоны, чтобы не разбудить ребенка через стенку.              Жарко. Тепло. На улице буран распугал людей, а здесь будто духовку выкрутили на максимум.              Здесь хорошо.              Здесь душа горит. Тела горят. Волосы дыбом от удовольствия встают. Мурашки.              Минхо отстает от себя и тянется пальцем к дырочке. Она легко поддается теплому языку и тонне слюны, а пальцу?              — Не-ет, стой, — выдыхает Джисон, чувствуя, как подушечка пальца кружит по контуру дырочки. — Я… Я не готов… Лучше не надо.              Минхо кивает, оставляя поцелуй то на левой, то на правой ягодице, и вновь присасывается к анусу. И чуть сжимает ладонью головку. Джисон дает себе волю громко простонать — и изливается.              Его выжимают без остатка, язык кружит вокруг ануса, кончиком ведет до яичек, губы целуют их поочередно, и рот вылизывает всю сперму с члена, лобка и низа живота. На каждое движение языком тело отзывается дрожью, Джисон извивается, то ли уходя от касаний, то ли, наоборот, подставляясь.              И Минхо поднимается устало, оглядывает развернувшуюся перед ним картину. Красиво. Джисон выглядит тепло.              Он аккуратно укладывает Джисона так, чтобы лежать, прислонившись к его спине грудью, благо ширина дивана позволяет. Джисон приходит в себя, чувствуя, как все еще возбужденный член тычется ему в заднюю часть бедра, и чуть качает бедрами, слыша тихий выдох у своего уха.              — Джисон…              Он уже двадцать семь лет как Джисон.              Он вслепую находит член Минхо позади себя, аккуратно надрачивает, а после вставляет в небольшую щель между бедрами, прямо к мокрым от слюны яичкам.              Минхо автоматически начинает толкаться туда, прижимая Джисона к себе сильнее. Суховато, конечно, но пойдет. Тем более ему недолго осталось — через пару минут он толкается в последний раз, пачкая бедра и промежность Джисона спермой.              Оба тяжело дышат. Вспревшие. Грязные. Джисон чувствует, как сперма начинает стягивать кожу, хмурится, но быстро отгоняет плохие ощущения из головы.              Ему тепло. Он в объятиях Минхо.              Минхо тоже тепло. Он в объятиях Джисона.       А тебе тепло?