По другую сторону частокола

      Высокие стебли люпина безжалостно хлещут по ногам охотника, давно пропитав цветочным соком тонкую ткань штанов и оставляя на коже свежие ссадины. Сонхва практически спотыкается, слыша громкий хруст внизу. За его сапог цепляется растение, вырванное с корнем, но он не сбавляет скорости, стараясь стряхнуть помеху на ходу.       Рубаха неприятно клеится к груди от пота, а на щёки налипли ошмётки рваных листьев и пух редких одуванчиков. Вдохнуть носом тяжело: воздух сразу же попадает в саднящее от долгого бега горло.       Со спины ему кричат, зовут обратно, но Сонхва не обращает внимание. Не оборачивается, зная, что деревня остаётся позади. Куда важнее предостережений, — они уносятся с ветром в противоположном направлении, — шанс узнать больше.       Охотник делает над собой ещё одно усилие и ему кажется, что дух начинает вылетать из тела, двигаясь по инерции. Туда, к тонкой линии зарослей, отделяющих Цветочную долину от сплошного ряда высоких деревьев.       Силуэт впереди скользит меж цветников люпина так легко, будто растения сами расступаются перед ним. Чёрно-белая макушка мелькает у раскидистого куста лещины, скрываясь за переплетениями веток.       Бежать становится ещё тяжелее. Стебли под ногами сплетаются в одну тугую паутину прямо на глазах. Сонхва выуживает из-за пояса ножичек, почти выскальзывающий из влажной ладони. Он заносит руку, полоснув по травяной стене впереди, что мгновенно опадает и вянет.       Штаны по колено измазаны соком и не успевшей полностью высохнуть за утро росой, когда охотник, едва способный втягивать в лёгкие воздух, ныряет в прибрежную линию кустарников.       Бежать дальше нельзя, Сонхва следует бросить свою затею прямо сейчас, развернуться и уйти. Проклятый лес — обитель всевозможных тварей, которые питаются силой, что стелется по земле и плещется в ручьях. Но впереди вновь маячит невысокая фигура, ловко скользящая ладонями по стволам деревьев, мимо которых пробегает. Вбирает мощь, текущую со смолой из ран на грубой коре.       Сонхва спотыкается о корни, цепляется и так изорванной свободной рубашкой за сухие ветки, с каждой секундой чувствуя в себе всё меньше сил. Быть может, помогая одним, лес черпает свою энергию из других.       Холм, внезапно возникший на пути и растущий по мере того, как охотник к нему приближается, слишком крутой. Сонхва ставит ногу на самое подножие, но она сразу же проскальзывает вниз на мокрых листьях. Он поднимает голову, щурясь от света, что проникает через еловые лапки.       На вершине стоит существо, что всё это время спасалось от погони. Хоть Сонхва и не может уловить ничего кроме чужого тяжёлого дыхания, он чувствует над собой насмешку. Охотника водили за нос. Хватка на рукояти ножичка слабеет и он падает, втыкаясь лезвием во влажную землю.       Позади монстра — яркое солнце, со всех сторон подсвечивающее очертания его тела. Лица не видно из-за ярких пятен, которые скачут у Сонхва перед глазами, но среди беспокойного шелеста листьев ярко слышится приглушённое хихиканье.       По левое плечо раздаётся такой громкий треск, что кажется, будто гроза разверзлась в чистом небе. Охотник вяло отскакивает, чувствуя, как колени слабеют, но едва он переводит взгляд на источник звука, — сильно жмурится. Массивный ствол мелькает перед глазами лишь на секунду, а после остаётся только резкая боль и тьма.       В беспамятстве время тянется совсем по-иному. Сначала это похоже на небытие серого цвета, где нет ничего кроме пустоты, но уже через несколько мгновений, которые, по ощущениям, становятся маленькими вечностями, вокруг возникают звуки. Они слышатся будто из-за толстой стены, хоть и бьют по вискам не хуже кузнечного молота.       В пустоте появляется солнечный луч. Он скользит по лицу, настойчиво стараясь забраться под зажмуренные веки. Сонхва на периферии сознания понимает, что его волочат по земле, крепко вцепившись в ногу. Рубашка давно задралась, голую спину царапает слой опавшей хвои и палок.       Он пытается ухватиться хотя бы за что-то. Голова всё ещё болит так сильно, будто череп внутри разбился на множество осколков.       В миг, когда под охотником больше ничего не движется, тело перестаёт скручивать ужасающими спазмами. Сонхва заметно легчает. Он силится открыть глаза, стараясь вновь не кануть в небытие.       «Да тихо ты, тихо. Куда так рвёшься?».       Голос звучит близко, будто изнутри; тянет гласные. Он баюкает, и охотник практически готов сдаться перед нахлынувшей усталостью, но лба касается что-то влажное, а по вискам стекают две мокрые дорожки.       Тёплая ладонь скользит под затылок, пальцы путаются в волосах, а под каждым из них плещется живительная энергия, пронизывающая кожу. Сонхва пытается податься назад, под ласковое поглаживание. Смех, — совсем рядом, — больше похож на перезвон колокольчиков.       Силы растекаются по телу и охотник чувствует необычное умиротворение, пока копну волос не сжимают слишком сильно. Кожу начинает покалывать, и тогда Сонхва возвращается часть сознания, подсказывая, что он сейчас не в безопасности.       В резко распахнутые глаза бьёт яркий свет, выжигая сетчатку. Руки беспорядочно водят по траве, движения всё ещё не получается контролировать полностью.       — Ну что это такое? — Слышатся недовольные причитания наверху. На запястья ложатся ладони, прижимая в земле. — Успокойся, пока не связал!       Возглас режет слух. Стараясь побороть желание свернуться клубком и захныкать от боли, Сонхва силится снова поднять веки. Перед глазами мельтешит силуэт, постоянно принимающий расплывающиеся формы и с каждой секундой выглядящий всё более обеспокоено.       Одна сторона волос отсвечивает молочно-белым, другая, — почти смоль, — чёрным; дальше виднеются остроконечные уши. Всё это больше походит на галлюцинацию, вызванную ароматом маковых цветков. Вот только в Цветочной долине не произрастает ни одного источника дурманящего запаха. Сонхва уверен, ведь уже далеко не раз тайком подбирался к границе Проклятого леса, никогда не решаясь зайти внутрь.       А может он умер ещё там, под рухнувшим деревом. Нет ни единого шанса, что кто-то из людей смог бы пережить такое.       — Ты ангел? — Фраза походит на один едва различимый хрип. Горло скручивает судорогой. Сонхва кажется, что каждый его шейный позвонок раздроблен на множество осколков.       Глаза существа, сидящего рядом, комично расширяются, пока он не отпускает одно из запястий, накрывая своей небольшой ладошкой подбородок охотника, медленно проводя вниз. Приходится задрать голову, на что влага на лбу смещается к линии роста волос. Сонхва рефлекторно тянется к мокрому куску ткани в попытке избавиться от липкого ощущения, но уже через миг его костяшки пальцев врезаются в землю. Энергия, унимающая боль в шее, сходит на нет.       — Я же просил успокоиться!       Охотник пугается резкого возгласа, дёргаясь в сторону, и со всей силы, на которую сейчас способен, ударяет своего спасителя в бок коленом. Тот вскрикивает, раздражённо шипит, а после седлает бёдра Сонхва так, чтобы пресечь все его попытки вывернуться из крепкой хватки. Существо истерично ударяет кулаком о землю, и оттуда вырываются прочные стебли, обвивая чужие отчаянно машущие руки.       — Пусти! — Голосовые связки успели окрепнуть настолько, чтобы крик вызывал лишь лёгкое раздражение в горле. Теперь охотник уверен, что попал в западню одной из местных тварей. Внутри плещется острое беспокойство вперемешку с любопытством.       Сонхва видел обитателей Проклятого леса издалека, когда они подбирались к деревне по вечерам и метались из стороны в сторону за частоколом. Некоторые имели массивные лапы с когтями, опасно блестевшими в лучах закатного солнца; рычали так громко, что сквозь ряд гигантских кривых клыков брызгала слюна. В таких случаях Сонхва с другими охотниками, защищающими их поселение, разжигали кострище на главной площади. Каждый вооружался парой факелов и засовывал клинок за пазуху, ходя по противоположную сторону забора и громко улюлюкая, чтобы отпугнуть монстров.       Другие были совсем как люди. Иногда группы из нескольких девушек с длинными волосами и лиственными тиарами ещё издалека заводили свою песню. Многие шли им навстречу добровольно, волочась в чащу безвольными куклами. Тогда все двери в деревне закрывались на засов, а ставни окон захлопывались так плотно, что в дома совсем не проникало света.       Иной раз, уже совсем в ночи, на горизонте появлялось два-три человека в мантиях с такими же остроконечными ушами, какими обладает спаситель Сонхва. Те прятались на периферии зрения. Пока кто-то из них собирал травы в свою дорожную сумку, один всегда становился лицом в деревне, не сводя с неё глаз ни на секунду. Охотнику приходилось попадать на дозорную вышку в такие дни и он не мог сказать точно, моргают ли они вообще.       А ещё у них были такие же волосы, как и на голове существа, что сейчас сидит на Сонхва и раздосадованно поджимает губы.       У каждого охотника есть свой бестиарий, — небольшая книжечка в твёрдой обложке, которую крепят на пояс и используют для опознания обитателей леса. В ней подобные души носили название «‎Эльфы».       Примечательной особенностью эльфов является то, что на глаза они показываются лишь в ночное время суток. Если лучи закатного солнца ещё падают на Цветочную долину, то те прячутся под глубокими капюшонами и ждут у черты леса, пока совсем не стемнеет.       Тот, кто завёл его в свою ловушку, показался на горизонте около полудня, короткими перебежками подбираясь всё ближе к деревне. Утомлённый дневным маревом, Сонхва не сразу заметил подозрительную фигуру, совсем не ожидая, что эльф появится без сопровождения кого-нибудь из своих друзей.       Первой реакцией было бежать следом. Нельзя упустить шанса поймать одно из существ, так нагло нарушающих людской покой. Увлечённый погоней, охотник так и не смог осознать весь риск и остановиться, минуя ловушку хитрого эльфа.       Сонхва приподнимает голову, скользя взглядом в сторону своих штанов, но не находит нужного карабина с книжкой. Зато глаза упираются в чужие бёдра и ноги, вырисовывающиеся силуэтом напряжённых мышц через натянутую ткань туники. Он сглатывает, когда не находит того, что искал.       — Книжку твою я оставил себе, можешь даже не пытаться, — эльф дует щёки, выглядя оскорблённым содержимым страниц, но тему не продолжает.       — Что ты сделаешь со мной? — Голос практически не дрожит, но существо всё же улавливает страх своей жертвы, кривя уголок губ в задорной улыбке.       — Ничего, что причинит тебе вред. Самую болезненную часть ты уже пережил, — будто в подтверждение своих слов эльф тянется за тряпкой на лбу Сонхва, промакивает ей что-то около глазницы и поднимает ткань в поле зрения охотника. Кусок рукава, небрежно оторванный от и так изодранной рубахи, пропитан вязкой жидкостью, отдалённо напоминающей смолу, и кровью.       Охотник тянется к голове, чтобы нащупать пальцами рану, но стебли не позволяют оторвать ему руку от земли. Сверху слышится уже откровенно глумящийся смех.       — На меня упало дерево. Почему я жив после такого? — Недоумевая спрашивает Сонхва, следя за тем, как существо успокаивается, комкая тряпку и опуская в глубокую миску, всё это время стоящую рядом. Разрез туники ещё больше открывает взгляду охотника бледную кожу на груди эльфа.       — Тебе очень повезло, — он тщательно полощет ткань в вязкой жидкости, переливающейся бледно-золотым цветом на солнце, возвращаясь к лицу Сонхва и осторожно его обтирая. — Нет, не потому что я оказался рядом. Мы, конечно, пацифисты и не расправляемся со своими жертвами перед Обменом, но Верхний лес сам защищает своих обитателей. Я просто не препятствовал ему. Более того, ты нужен мне, поэтому пришлось спасти тебя и потратить так много сил на заживление смертельных ран.       С руками, скользящими по коже; с переливающейся жидкостью, по телу разливается сила. Боль отходит на второй план, и Сонхва, чувствуя сладкую негу, когда эльф начинает водить по ключицам, а после и животу, какое-то время тратит лишь на то, чтобы открыть рот.       — Что за Обмен? — В интонации всё ещё слышатся отблески опасения, но они становятся значительно слабее по мере того, как охотник подаётся ближе осторожным касаниям. В его личное пространство безжалостно вторгаются, но с этим не приходит дискомфорта.       — Обмен энергией, глупенький, — выходит у эльфа игриво. — Хотя куда уж вам, людям, разбираться в энергетической магии. Вы через долину живёте, а она сама по себе сил не выделяет. Только впитывает те, что на ней остаются.       — Люди не пользуются магией, — никому не должна быть подвластна такая мощь.       Сонхва хмурит брови, напрягаясь всем телом, но что эльф елозит бёдрами по его паху, устраиваясь удобнее. Его нисколько не смущает такая близость.       — Поэтому вы всё ещё и гоняете Гримов огнём, хотя могли бы просто засадить пару лавандовых клумб, — он бросает на охотника задумчивый взгляд. — Разумеется, напитанными во время молодой луны семенами. Но вы не пользуетесь силой, которая облегчила бы жизнь вашей расы. Так было не всегда, опережу твои морали.       В ответ раздаётся возмущённое ворчание, но глаза охотника уже практически полностью привыкают к солнечному свету, наконец, позволяя рассмотреть эльфа лучше.       На его коже ни единого изъяна, хотя Сонхва уверен, что в ходе такой экстремальной пробежки на любом должно остаться множество ссадин. У ключицы прячется небольшая родинка, а когда он поправляет рукава своей длинной туники, откидывая кусок ткани в сторону за ненадобностью, на запястьях обнажается узор белых линий. Совсем как древесная кора.       До охотника медленно начинает доходить вся серьёзность ситуации и он предпринимает ещё одну слабую попытку выбраться, на что получает предосудительный взгляд.       — Почему не всегда? Зачем я нужен тебе? И кто ты вообще?       — Слишком много вопросов, — закатывает эльф глаза больше для драматичности, чем от раздражения, и Сонхва думает, как ему повезло нарваться на того, кто ведёт с ним хоть какие-то беседы, учитывая привычки, которые присущи этим существам. — Если ты покажешь себя хорошо и не будешь вертеться подо мной, как уж на сковородке, то я на всё отвечу. Начнём с малого: меня зовут Хонджун и я альв. А ты человек, и твои предки сделали кое-что нехорошее, из-за чего пострадала вся наша раса.       В ответ охотник лишь медленно моргает, стараясь переварить такой объём информации разом. В голове всплывает до безумия неуместный вопрос: сами ли люди практически попали в точку, называя лесной народ эльфами, или кому-то уже доводилось сталкиваться с ними напрямую, а слово со временем исковеркалось невежественными человеческими языками.       Хонджун слегка тушуется из-за возникшего молчания, наверняка уверенный, что Сонхва всё происходящее должно повергать в куда больший шок.       — Я искренне надеюсь, что ты не будешь сопротивляться, и мы спокойно разойдёмся позже.       — Зависит от того, что от меня требуется, — он наблюдает за тем, как Хонджун щурится сначала одним глазом, потом другим, ища в голове подходящее объяснение.       — Знаешь, много-много лет назад, люди тоже жили в нашем Верхнем лесу. Ну, точнее, тогда он был единым и назывался лесом Равновесия, — эльф вновь смолкает, щёлкая пальцами, на что стебли на запястьях вянут и опадают. Сонхва, с заметной радостью выпутывается из них, поднимаясь на ноги вслед за Хонджуном. — Смотри, это одна из полян, на которой жили люди.       Охотник отряхивает и разминает затёкшие конечности перед тем, как поднять взгляд на множество небольших домиков, усеявших всю поляну. Крыши давно прохудились, пуская внутрь солнечные лучи, а стены по большей части развалены на гниющие брёвна, но в груди всё равно что-то трепещет. Раньше здесь жили люди, совсем рядом со всеми ужасными тварями, что населяют Проклятый лес. Они не прятались за плотно скреплёнными рядами наточенных кольев.       — И что случилось? — Тихо спрашивает Сонхва, борясь с мыслью, что если он хочет убежать, то предпринимать попытку нужно прямо сейчас. Внезапно, но рядом с Хонджуном кажется совсем не страшно. Пугает неизвестность того, что произойдёт дальше, но никак не эльф, прикрывающий ладонью глаза от яркого света.       — Лес Равновесия не просто так носил это название. В нём жило много рас, черпавших из него магию разных типов, — он шагает вперёд, протягивая Сонхва руку, чтобы тот на своих едва гнущихся ногах не зацепился за один из торчащих корней. — Разумеется, смешение энергии может дать самый разный результат, а особенно той, которой обладают люди.       — Ничего не понимаю. Люди не пользуются магией, наш старейшина много раз говорил, что любой, кто свяжется с лесной тварью, будет изгнан, — Сонхва неловко смолкает, смущённый тем, как только что назвал эльфа. Тот намеренно не обращает на это внимание, но в его виде так и сквозит: «‎Люди. Что с них взять?». Охотник свободной рукой заправляет прядь растрёпанных волос за ухо.       Они минуют густые заросли лилейника только благодаря тому, что перед Хонджуном листья послушно расступаются в стороны. Шагать по давно заросшему мхом мощёному кирпичу странно. Когда-то здесь каждый день ходили люди.       — Отчасти это правда. Вы копите в себе всю энергию, которая вам попадается. Если тебе это о чём-то скажет, то люди похожи на деревья, вбирающие как солнечный свет и воду из подземных потоков, так и всю заразу, от которой гниют листья. Вы всё ещё не утратили эту способность полностью, но пока сидите вдали от леса, то чисты от тёмной энергии, подобно проклюнувшемуся весной ростку.       Сонхва понятливо хмыкает, доставая руку из чужой хватки, когда они останавливаются. Он смотрит на свои пальцы, наивно стараясь найти там часть магии, про которую рассказывает эльф. В деревне за такие мысли погнали бы вилами за частокол. Хонджун наблюдает за своим спутником несколько мгновений, прежде чем разразиться хохотом.       — Ничего ты так не найдёшь, но меня очаровывает твоя любознательность, — он хватает охотника под локоть, больше не обращая внимание на то, как неуклюже Сонхва переставляет ноги. Чуть глубже меж домов — небольшое озеро, заросшее кувшинками. Хонджун садится на широкий камень возле и тянет за собой охотника. Места мало, поэтому они жмутся друг к другу и эльф обвивает руками чужую талию. — Альвы прокляты, потому что некогда нарушили Равновесие энергий. Простая женщина родила ребёнка от одного из наших предков. Когда у младенца начали расти волосы, они не были белыми, как у любого альва. Чёрные, без просвета, пряди росли на его голове.       Сонхва, хоть и смущённый тем небольшим расстоянием, что остаётся между ними, всё равно внимательно слушает эльфа, улавливая изменения в лице. Оно будто становится осунувшимся на миг, совсем мутнеет.       — Один ребёнок нарушил баланс огромного леса? Звучит дико.       — Не напрямую, — отрезает Хонджун, а в его зрачках загорается яркое нетерпение действовать. — Для одного раза хватит, теперь прошу, пойди мне навстречу.       Сонхва опускает голову, замечая, как эльф комкает в пальцах подол своей туники. Горло сжимает сомнение. Он не должен платить за то, что совершили его предки, не уверенный даже в родстве с той женщиной. Но Хонджун выглядит таким искренним и притягательным, да и Сонхва не уверен, как воспримут его отказ.       — Хорошо, — охотник едва успевает поднять взгляд на эльфа.       Хонджун, одним рывком преодолевая и так небольшое пространство, впивается в чужие губы. Одной ладонью он цепляется за ворот рваной рубахи, скользя вниз по плечу, другой вплетается в отросшие пряди на затылке Сонхва, сначала оттягивая, а после толкаясь ближе.       Охотник резко выдыхает через нос, но другого ведёт лишь сильнее от жара, обдающего его щёки. Эльф накрывает ладонями шею, оглаживая её, пока спускается ниже. Он доходит до ключиц, раздвигая ворот рубашки, а когда тот не поддаётся, то резко тянет в разные стороны. Отлетевшие пуговицы теряются в траве, когда Хонджун отстраняется.       Сонхва глубоко дышит, смотря на него широко раскрытыми глазами. Он отвечал на поцелуй и старался притереться ближе ещё секунду назад, но разум вмиг становится холоднее.       — Что именно мы будем делать? — Между вдохами спрашивает охотник, чувствуя, как заливаются румянцем щёки под пристальным взглядом Хонджуна.       Он смотрит куда-то сквозь, цепляясь за плечи Сонхва, и сползает ниже. Эльф утыкается макушкой в его грудь, пока по чужой коже проходится рой мурашек от того, как близко к нему льнут.       — Нет способа Обмена лучше, чем слиться воедино телами. Энергия это всегда отчасти что-то материальное.       Сомнения одолевают в ту же секунду. Сонхва не знает, пугает его больше связь с лесным существом или мужеложство, ведь наказание за оба проступка в деревне самое серьёзное из всех существующих. Даже смерть не так страшна, как мысль о том, что неподготовленному человеку придётся покинуть территорию поселения более, чем на сутки. Ему повезло встретить того, кто не растерзал в первую же минуту.       Хонджун приподнимает голову, бросая на охотника вожделенный взгляд из-под ресниц. Его губы приоткрыты, тихо втягивают в себя воздух. На линии роста волос едва заметно блестят капельки пота.       Дует ветер, колыша концы разорванной рубахи, и обдаёт прохладным воздухом открытый торс Сонхва. В мире остаются лишь они вдвоём где-то на поляне среди непроглядного леса. Эльф, затаивший дыхание, ждущий реакции на свои слова, и человек, который уверен, что если захочет сейчас уйти, то его отпустят.       Сонхва наклоняется ближе, цепляя пальцами одну из светлых прядей, обрамляющих лицо Хонджуна, и закладывает её на острое ухо. Он говорит тихо-тихо, практически шепчет:       — И со сколькими тебе уже пришлось слиться телом ради Равновесия?       Эльф отстраняется, не ожидая такого вопроса. В его глазах плещется непонимание и он сразу выгибает бровь, ища намёк на насмешку. Когда не сталкивается ни с чем, кроме обеспокоенного выражения лица напротив и пальцев, легко сжимающих ладонь, — млеет на глазах. Сильнее, чем от жаркого полуденного солнца.       — Со многими, — уголки губ тянутся вверх, но больше Сонхва ни на миг не верит этой хитрой улыбке. За ней скрывается печаль обречённого расплачиваться за деяния своих предков существа. А что, если Хонджун живёт уже не первый век? — Это не важно сейчас, потому что с тобой я хочу.       Эльф прикрывает веки, его ресницы дрожат. Он, поначалу хладнокровно заявивший о своей просьбе, сейчас смущён. Сонхва смотрит на него несколько секунд, перед тем как потянуться рукой к лицу и медленно огладить скулу.       Он припадает губами к чужой шее, покрывая её невесомыми поцелуями. Хонджун откидывает голову назад, громко выдыхая сквозь плотно сомкнутые зубы и всем телом подаваясь вперёд. Он доверчиво тянется к Сонхва, пока тот не подхватывает его за бёдра, пересаживая к себе на колени.       Теперь эльф совсем не кажется опасным, наоборот, охотник проникается к нему всё больше с каждой откровенной попыткой ухватить ртом больше воздуха. Хонджун совсем не скрывает своего удовольствия, туника задирается почти до паха, пока он елозит на Сонхва, вызывая у того соответствующую реакцию.       Жестом прося остановиться, эльф резко опускает ладони к чужому торсу, ногтями едва ощутимо царапая россыпь шрамов на груди. Он ловит пальцами затвердевший сосок, слегка прокручивая, и тянется ближе к Сонхва, накрывая его губы своими. Охотник успевает заметить усмешку во взгляде Хонджуна, пока тот наклоняется.       Руки охотника накрывают ноги чуть выше чужих коленей, он сжимает пальцами мягкую кожу, пока на ней не остаётся дымка красноватых следов, — всё ещё слишком невесомых, чтобы остаться надолго. Сонхва медленно пробирается к бёдрам, запястья скрываются под тканью туники, а под ладонями оказывается лёгкая набедренная повязка, которую он быстро стягивает.       Хонджун смущённо отстраняется, носом утыкаясь в изгиб шеи охотника и вдыхая человеческий запах: догоревшее кострище вперемешку с маслом для пропитки кожаных изделий. Чувствуется резкий выдох, когда Сонхва накрывает своими ладонями ягодицы эльфа, разводя их в стороны, а после скользя к паху.       Тот поскуливает, когда одна рука ощупывает выпирающие на спине позвонки, а другая ложится на член, отводя большим пальцем головку. Хонджун обвивает руками охотника, цепляясь за его лопатки и стягивая рубаху так, чтобы она осталась висеть лишь на своих рукавах.       Сонхва целует его в висок, наклоняясь к уху и обдавая мочку горячим дыханием.       — Тебе нравится? — Он размазывает по пальцам предэякулят, кольцом обхватывая член Хонджуна и медленно ведя рукой до основания.       — Да-а, — всё, что срывается с губ эльфа, когда он делает толчок в плотно сомкнутую ладонь. Сонхва придерживает его за поясницу, не давая упасть.       Хонджун не перестаёт двигаться, то и дело задевая стояк охотника через грубую ткань штанов. Обоим не нравится, что между ними так много слоёв одежды, поэтому Сонхва начинает действовать первым, переключая внимание на пояс с несколькими склянками, не дающий подолам туники эльфа разойтись в разные стороны.       Когда она спадает с белоснежных плеч, обнажая такой же витиеватый белый узор на них, что был и на запястьях, на Хонджуне не остаётся ничего. Он тупит взгляд вниз всего секунду, пока его губы не изгибаются в задорной улыбке. Эльф толкает Сонхва ладонью в грудь, не так сильно, чтобы причинить вред, но человек ощутимо наклоняется назад, сползая на траву.       На него напрыгивают сверху, седлают бёдра точно также, как совсем недавно удерживали, не давая дёрнуться. Хонджун выглядит превосходно, призывно разводя ноги шире и извиваясь в лучах закатного солнца своим нагим телом. Он ложится на грудь Сонхва, стягивая с него рубашку и откидывая в сторону.       Инициатива не остаётся за эльфом надолго, потому что его выгибает от каждого касания к члену. Охотник удивляется, насколько Хонджун чувствительный; он обводит все выступающие венки на плоти, получая громкий стон на каждую.       Эльф откидывается назад, прогибаясь в спине так сильно, что Сонхва боится за его позвоночник, но тот всё не перестаёт тянуться к своему поясу, оставшемуся лежать на камне. Он цепляет пальцами одну из склянок.       Синеватая жидкость переливается, отбрасывая причудливый солнечный узор на кожу Хонджуна. Он откупоривает пробку зубами, случайно вымазывая губы в блестящую субстанцию. Сонхва тянется свободной рукой к лицу эльфа, большим пальцем стирает содержимое склянки, не отводя глаз.       Хонджун щурит глаза, когда погружает две фаланги себе в рот, играючи с ними языком. Он прикрывает веки и с вожделением толкается бёдрами в ладонь. Оба стонут в унисон, ведь эльф уже давно скользит своей задницей по эрегированному члену Сонхва.       — Эта настойка поможет тебе легче входить в меня, — вновь ложится на охотника Хонджун и шепчет в самые губы. Он самозабвенно целует человека, заводя его руку за себя.       Тот на ощупь макает пальцы в субстанцию, ещё более вязкую, чем золотая, которой эльф залечивал чужие раны, и медленно вводит в него первую фалангу. Стенки ануса послушно раздвигаются, плотно обволакивая всё, что в них погружают. Кожу, на которую попало содержимое склянки, холодит на воздухе, и Сонхва может себе лишь представлять, каково Хонджуну чувствовать в себе разницу температур.       Охотник пропускает момент, когда эльф, сидящий на нём, откупоривает другую колбу, уже с ярко-красным содержимым, и обильно смачивает в ней пальцы. Свободной рукой Сонхва старается расправиться со своим ремнём. Ему приходится оторваться от подготовки своего партнёра на несколько секунд, чтобы стащить с себя штаны.       В Хонджуна свободно погружаются уже два пальца, лишь сильнее холодящие всё изнутри, когда он заводит руку за себя, резко вводя к пальцам Сонхва ещё один. Эльфа простреливает волной удовольствия и охотник быстро понимает почему: красная субстанция имеет ровно противоположный эффект переливающейся синей.       Хонджун старается насадиться на три пальца глубже. Он касается своими яичками чужого члена. Сонхва выгибается в спине, прижимаясь ещё ближе. Его кроет от того, насколько интимно это ощущается.       Оба толкаются в эльфа беспорядочно и неровно, что, кажется, нравится ему лишь сильнее. Именно охотник попадает по простате, погружая уже три своих пальца, и Хонджун громко вскрикивает. Птицы, сидевшие на деревьях неподалёку, взлетают с возмущённым щебетанием.       — Хочу, чтобы ты вошёл в меня и истязал мою энергию снова и снова.       В глазах эльфа слегка безумный блеск. Он поспешно размазывает по члену Сонхва содержимое сразу двух колб, вызывая этим череду громких стонов. Перепад температур стимулирует не хуже дрочки. Хонджун приставляет головку в своему сокращающиеся сфинктеру, водя круговыми движениями возле, играясь.       Он опускается на всю длину одним слитным движением и оба ощущают тысячу стимуляций одновременно. Член Сонхва плотно обхвачен пульсирующими стенками чужого ануса, одной своей частью горя, а другой искусственно охлаждённый.       Хонджун в этот момент ломается. Охотник видит, как тот сидит на нём, высоко подняв брови и хватая ртом воздух. В уголках его глаз — слёзы. Ресницы слиплись от влаги.       — Всё хорошо? — Сонхва спрашивает на выдохе.       — Да, прошу, ещё.       Вопреки своей просьбе, эльф самостоятельно приподнимается, упираясь ладонями в чужой живот. А после резко опускается вниз, вновь разражается ничуть не приглушённым стоном.       Сонхва не успевает реагировать на такое количество ощущений. Его тело пронизывает неизведанная энергия, замирающая на кончиках пальцев. Только охотник хочет потянуться своими руками ближе к Хонджуну, тот бьёт по земле, как уже делал раньше, заточая чистые человеческие запястья в ловушку из стеблей.       Он не оставляет Сонхва ни единого шанса свободно вдохнуть. Хонджун скачет на его члене, проникая так глубоко в себя, что на впалом животе с каждым погружением вырисовывается бугорок. В какой-то момент эльф замирает в таком положении, накрывая через слои кожи головку члена Сонхва внутри себя и пропуская заряд энергии.       Никто из них не выдерживает больше толчков. Охотник выгибается до хруста в позвоночнике, изливаясь глубоко в Хонджуна. Он чувствует, как семя проникает в его внутренности, сразу же частично растворяясь. Сам же эльф слезает с Сонхва, всё ещё не кончив, когда тот, из последних сил, притягивает его ближе.       Энергия, пришедшая с Обменом, даёт ему достаточно мощи, чтобы разорвать стебли. Он припадает пухлыми губами в чужому члену, вбирая его насколько, насколько может. Сонхва вылизывает его мошонку и яички, мажет языком по сфинктеру, из которого вытекают остатки его собственной спермы.       Хонджуну хватает нескольких погружений, чтобы бурно кончить охотнику в рот, срываясь на раздирающий горло крик. Семя льётся с уголков губ и стекает на траву по подбородку.       Солнце почти скрылось за горизонтом, а трели птиц давно стихли. Сверчки стрекочут где-то на периферии слуха, но никому сейчас нет до этого дела. Они смотрят друг на друга долго и испытывающе. Не знают что сказать.       Оба глубоко дышат, стараясь хотя бы немного успокоиться. Сонхва глядит на Хонджуна в последних закатных лучах и думает, как же тот красив, сидя нагой на мягкой траве.       Когда луна поднимается над плотно натыканными макушками деревьев, они разжигают костёр. Воздух стынет, и если эльфу это не причиняет большого дискомфорта, то вспотевшая кожа Сонхва покрывается мурашками.       — И всё же, — прерывает возникшее молчание охотник. За всё это время они перекинулись лишь парой дежурных фраз, — как один ребёнок смог пошатнуть Равновесие?       Хонджун смотрит, как человек напротив сильнее кутается в свою разорванную рубаху, но, увы, не может предложить ему ничего более. Сонхва подсаживается ближе к огню и эльф следует его примеру, просто чтобы сократить расстояние между ними.       — Не в прямом смысле, но это был показательный случай, — он смолкает, подбирая слова. Перед глазами пляшут языки пламени. — Гибриды самых разных рас рождались и раньше. Просто люди вбирают в себя вообще всё подряд, поэтому именно их смешение энергии с кем-то другим и даёт самый мощный результат.       Сонхва совсем сильно дрожит. Хонджун встаёт с места, в несколько шагов оказываясь рядом и садясь за ним. Он заключает охотника в свои объятия, позволяя ему лечь, прижимаясь своей грудью к его спине.       — И что случилось потом? Почему леса Равновесия больше не существует? — В голосе Сонхва мелькают серьёзные нотки, но на деле он млеет в плену тёплых рук.       — Лес разделился на Верхний и Нижний, как олицетворения двух основных энергий: светлой и тёмной. Альвы всегда черпали светлую, но когда появилось дитя с чёрными волосами, то оно излучало и более тёмную энергию. Тогда наш народ попробовал освоить и ту часть магии, которой не касался до этого.       — И вас за это прокляли. Кто это был? Лес?       Хонджун кладёт подбородок на плечо Сонхва и вновь пялится прозрачным взглядом на огонь.       — Да. Лес. Он не отказался от своих детей, но низверг тех, кто пошёл по тёмному пути, в Нижнюю свою часть. А других оставил на поверхности — расплачиваться за предательство собственной светлой сущности и черпать энергию из ритуалов Обмена.       Охотник чувствует, как в его глазах копится влага, но быстро смахивает наваждение. Они молчат так долго, что даже мысли в голове выстраиваются в нечто отдалённо понятное.       Сонхва думает, сколько лет жизни бок о бок осталось в забытой истории. Как люди могли бы перестать жить в страхе; знали бы, что не все лесные существа хотят их растерзать. Сколько уже Хонджун расплачивается за нарушение Равновесия своими предками и почему Лес оказался так жесток по отношению к ним?       — Почему люди больше не живут здесь?       Ладонь Хонджуна поглаживает Сонхва по ключице.       — Вы сами ушли после нарушения Равновесия, когда не смогли пользоваться энергией так же, как остальные. Все паниковали и старались держаться своих общин, поэтому миру между расами настал конец. А после вы построили стену между лесом и своим поселением и начали её ревностно охранять.       — Думаешь, в этом есть чья-то вина?       Сонхва выворачивается в объятиях эльфа, пристально глядя ему в глаза. Хонджун выдерживает взгляд, но сам выглядит куда менее заинтересованным.       — Разве это важно? По утру ты уйдёшь и всё вернётся на круги своя, — эльф задирает голову, показывая, что не хочет больше возвращаться к этой теме. — И я надеюсь, что ты не будешь болтать в деревне о произошедшем. Если, конечно, не хочешь нажить себе врагов по обе стороны частокола.       Костёр потрескивает догорающими поленьями, а блики от пламени скачут по лицу Сонхва. Он откидывает голову на чужое плечо, прикрывая глаза, и растягивает губы в умиротворённой улыбке.       Быть может, в очередной раз сидя на дозорной вышке, он будет смотреть на Цветочную долину и заметит впереди знакомый силуэт. Тот замрёт вдалеке и станет долго глядеть в сторону деревни. Сонхва запомнит каждую из долгих молчаливых встреч, что предназначены только для них двоих.       Быть может, когда-нибудь пряди на голове Хонджуна полностью выкрасятся в белый цвет, и он станет свободным от расплаты за грехи, которых не совершал.