Рокировка.

***

      Отношения Кощея и Адидаса похожи на абстракцию, написанную недопонятым художником. Они прошли огонь, воду и медные трубы нежилых подвалов. Такую дружбу, постепенно обрастающую всё новыми и новыми страстями, сложно продать за стопку водки или новенькую медаль за отвагу. Их история, живущая на бренной земле не первый десяток лет, гуляет меж заброшенных бараков, вдоль зеркальной глади озера, среди лавочек блошиного рынка, горько завывая. А выла история от того, что ни один из парней не решался начать разговор со слов «Что происходит?»       Это под присмотром Солнца Вова позволял главарю «Универсамовских» потешаться над собой, упиваясь иллюзорной властью, словно терпким вином, запахом уносящим куда-то во фруктовые сады. Пока лучи небесного светила опаляли тлеющий снег, Вова многое разрешал Кощею, ровно столько же ему и прощал. Днем парни буквально горели азартом, наигранной для публики ненавистью друг к другу, желанием сцепиться в очередном поединке. Но стоит полотну неба окунуться в ведро черной краски; стоит на небо высыпаться горсти звезд, напоминающих собой соль, опрокинутую замешкавшейся кухаркой, как из груди старшего Адидаса рвутся на свободу демоны и потаенные желания, скрываемые на протяжении всего дня. Да и сам Суворов менялся в лице: губы, ранее еле-заметно направленные на север, искажаются в маниакальной улыбке; глаза, еще несколько часов назад говорившие «Я принимаю твой вызов», ныне буквально кричат до глухоты ушей: «Твой черед защищаться!»       Каждую ночь на шахматном поле личной жизни Кощея и Адидаса происходила рокировка — они менялись ролями. Молодой человек в забавной тельняшке, будто снятой с кота из мультфильма «Трое из Простоквашино» семьдесят восьмого года выпуска, дерзко и лаконично убирал с доски самые сильные фигуры противника. Вот, например, полетела вниз, разрезая воздух, Королева-Горделивость. Вслед за ней отправился целый вагон и маленькая тележка: Ферзь-Статус, Слон-Принцип и далее в алфавитном порядке! Адидас сметал всё, что доступно было глазам, точно комбайн на поле золотых колосков. И когда на клетчатом поле оставался один лишь король, чье имя начинается на «К», а заканчивается на «ощей», Вова дышал полной грудью. — Без косяков сегодня, морда автоматная, на меня уже парни косятся, — шепчет главарь интонацией, насквозь прошитой нитями мольбы. Под «косяками» курильщик имеет в виду засосы на видном месте. — Пристрелю. Услышал? — Не в том ты положении, Кощей, чтобы строить из себя что-то, — усмехается Суворов, копошась в, казалось бы, бесконечном количестве пуговиц, блестящих на ткани черной рубашки.       Стянуть штаны с сопротивляющегося человека тяжело, почти невозможно. Есть одно «но»: главарь лежал на старом диване, служившим верой и правдой не первый год, совершенно без движений. Со стороны парни напоминали гончара и глину: Вова умело контролировал не только свое тело, трещащее по швам от напряжения и нескрываемого желания, но и тело Кощея, который прям-таки растаял под натиском Адидаса.       Наконец, Суворов оставляет партнера без одежды. Он, точно живописец, длительное время всматривается в тени, разливающиеся по телу и подчеркивающие превосходство живота, ключиц… Кощею бы в балет с такой то выдающейся конституцией: натренированные бесконечными побегами от мигалок милиции ноги; руки, которые неплохо бы смотрелись на обложке импортного журнала про мужские часы; широкие плечи, расправленные, точно крылья вольной птицы. И на фоне всей этой прелести бесстыдно красуется вставший член, с потрохами сдающий настоящего Кощея. — Со следующей минуты просмотр становится платным. Первый раз меня видишь, чё замер? — поторапливает курильщик, разводя ноги, тем самым давая Вове эдакую подсказку, мол: «Присобачься уже между ними». — Просто ты не представляешь, Кощей, насколько ты красив с подобного ракурса, — непривычная для языка конструкция получается чересчур слащавой, точно плод спелого персика. Партнер морщится от искренности Адидаса, попутно пытаясь подтянуть к себе бутылку с «одеколоном».       Суворов, замечая это, перехватывает запястье, украшенное браслетами-следами с их прошлой ночи. Он, нависая над Кощеем, объясняется: «Хочу, чтобы ты был абсолютно трезв и без преукрас слышал собственные стоны». Главарь цокает языком и закатывает глаза — насмешил, блять. Алкоголь выводится из крови в течение дней трех, поэтому молодой человек никогда не пребывает в ясности ума, отсюда и дерзость, за которую тот порой получает по зубам.       В следующие секунды Вова был похож на Гай Юлия Цезаря. Он в кротчайшие сроки сумел отыскать в бардаке тренерской комнаты вазелин в серебряной металлической емкости с надписью «Душистый»; скинуть с себя раздражающие трением предметы одежды, которые позже сформировались в бесформенную гору Эверест. При этом Адидас параллельно рукой доводил Кощея до пика, намереваясь скинуть того с обрыва. Ладонь двигалась с неимоверной скоростью по вспыхнувшему возбуждением члену, пачкаясь в смазке, которая, складывалось ощущение, тоже пахла спиртом и состояла на процентов пятьдесят из табачной пыли.       Кощей заглушает поток неправильных мыслей сдержанными стонами, находящимися на грани крика. «С каких пор ты, гроза района, позволяешь кому-то трахать себя?», «И ты ускользаешь на голубую дорожку, начиная свои отношения с… воякой?» Он метался меж двух огней. Первый пожар был светлым с заметной рыжиной, улыбчивым и до скрежета зубов заботливым. Второй был лишен всяких красок. Недолгая цепочка рассуждений заставляет Кощея представить, как они вместе с Адидасом, будто ведьмы времен инквизиции, стоят в центре огромного костра. Языка пламени жрут их одежду, волосы, слова и мысли. А они всё стоят и стоят, взявшись за руки. Если гореть, то только вместе.       Холод, обдающий промежность, возвращает Кощея на землю. Адидасу, видите ли, лень согреть вазелин. И так сойдет якобы! — Слушай, Кощей, вот ты сегодня мне челюху пробил, до сих пор болит… — издалека начинает Суворов, распределяя густую субстанцию по истерзанному кольцу мышц, по налитой мошонке. — Мне не нравится твой ход мыслей. Это к чему? — спрашивает, приподнимаясь на локтях, главарь «Универсамовских». Хочется на время разговора отползти от Вовы, но тот впился в плоть бедер, словно кот в палку колбасы. Опять царапины останутся… — Да так… Я подумал, раз ты достаточно дерзок, чтобы бить по лицу того, кто ночью с тобой поступает «не по-человечески», можешь стерпеть примерно равную боль, — произносит Адидас, а затем без предупреждения толкается острыми бедрами вперед.       Кощей громко матерится и сжимает белыми костяшками подушку, которая вскоре отправляется в рейс «Диван» — «Стена». Красный прямоугольник глухо ударяется о вертикальную поверхность, пугая паука — местного охранника. Жжение между ягодиц не тухнет, а наоборот — растет в геометрической прогрессии. Сколько бы раз они не погружались с головой в озеро любви, толку от этого было мало. Обычно Вова львиную долю часа уделял подготовке, расслаблению партнера и всяким нежностям, которые внешне Кощей отвергал и пинал ногой, точно ненужную ветошь, но внутренне он хранил каждый поцелуй или поглаживание. Внутри главаря группировки потихоньку прорастало дерево, чьи младые веточки окрашивали щеки и пальцы в розоватый цвет. — Ах ты, сукин сын… — ругается курильщик, отчего незамедлительно получает шлепок по открытой коже.       Ни один оркестр мира, ни Советского Союза, ни Европы не способен сыграть мелодию, которая приносила бы Вове столько же удовольствия. Его идеальная песня должна сочетать в себе ритм из шлепков плоти о плоть, тонкие ноты стонов, бас в виде рычания… И всё это дарит ему Кощей, который, будто в бреду или лихорадке, выстанывает имя Адидаса, то ли проклиная его, то ли умоляя выбить из его нутра всю дурь. Хотя к дури в прозрачном пакетике молодой человек еще не притрагивался, а очень хотелось бы, но за такое отшивают…       Неизвестно где Вова надыбал столь хитроумные приемчики, но действовал тот прям как мастер постельных сцен! Суворов обожал выходить из растянутого и сочащегося смазкой отверстия, в последствие насилуя Кощея вновь с удвоенной силой. Суворов не мог запретить себе каждый второй толчок издеваться над простатой, которая заставляла главаря «Универсамовских» дергать ногами и видеть перед собой парад искр. Суворов любил заимствовать у Хлестакова долю обмана, чтобы плавно и даже в какой-то степени нежно поводить набухшей головкой у входа, целуя губами Кощея в колено, а потом, на выдохе, насадить его до основания, надолго оставаясь без движения внутри.       Адидас Кощея не ублажает, он его трахает. И трахает с таким усердием, что курильщику приходится просить о том, чтобы всеобщий любимец и заводила довел его до подъезда. Ну, конечно, добрая душа не позволяет Вове просто проводить любовника до парадной. Он в обязательном порядке наберет ванну, приготовит чистое полотенце (да-да, Суворов тоже был удивлен, что в доме, не видевшем швабру и мыло несколько лет подряд, есть хоть что-то чистое), диван расстелет и взобьет подушку, пока Кощей смывает с себя следы позора, тихо шипя и ругаясь, когда между ног неприятно стреляет, ведя молнию дискомфорта вверх по икрам.       Адидас изливается внутрь главаря группировки, извращенно наблюдая за тем, как Кощей кончает без касания к собственному члену — просто от полового органа в подтянутой заднице! Вова гладит дрожащие ноги своего давнего друга, который совершенно недавно обрел новый статус — партнер. — Я и правда так развратно стону… Твою мать… — ошарашенно произносит курильщик, у которого глаза по пять копеек. В углу виднеются кристаллики рефлекторных слез, застывшие безжизненными каплями. — Я же говорил. — Может ну его, это собрание завтрашнее, а? Скорлупа сама разберется. Без нас. — А че? Сидеть не сможешь или стоять ровно? — спрашивает Адидас, наперед зная, что ответ утвердительный. — Нет, блять, просто по тебе соскучился!.. Эх, морда автоматная, как же мне тебя два года не хватало. На стенку тут лез… — Ясен красен, ты у нас ненасытный больно, только я могу тебя ублажать. — Суворов смакует эту мысль, словно дорогущий десерт. Действительно! Только он один обладает такими привилегиями. Только ему одному Кощей может довериться, не получая нож в спину. Ведь, как известно, вместо тепла в его сердце воцарилась вечная зима с сугробами недоверия и вьюгами страха.       В очередной раз шахматное поле населяют белые фигуры. Черные теснятся в углу, оскорбленно обсуждая бой. И лишь король в темной мантии переглядывается с вождем светлых, немо общаясь о том, что завтра предстоит новый поединок, в котором первоначальное превосходство будут иметь черные, но ближе к ночи белые разгромят их, затаптывая копытами лошадей и протыкая штыками ферзей. — Мы же не пидоры какие-то? — спрашивает с толикой надежды Кощей, убирая шахматы со стола, одновременно с этим натягивая боксеры. — Однозначно нет, — шепчет Адидас, сначала целуя того в недавно выбритую щеку, которая несколько часов назад пылала пощечинами, и только потом закуривает, делая неуверенную затяжку.       Вова Кощея не ублажает, он его трахает.

***