Слёзы и стекло

      Владимир хватает его за бедра, грубо и жёстко, сжимает до синяков и подтягивает к себе, чуть ли не рыча.       — Не надо! Владимир, пожалуйста, не надо! — Алекс визжит от ужаса, его трясёт, в глазах стоят слёзы. Он судорожно хватается за плечи Владимира из-за резкой смены положения, будто падает. Владимир хватает его за руку и прижимает с силой её к подушке, наклонятся и хрипит прямо в лицо, наслаждаясь ужасом и слезами своей жертвы. Он чувствует как ему страшно, как его трясёт, как он сводит свои блядские коленки вместе, думая, что это его спасёт… Владимир отстраняется и перехватывает его под коленями, Алекс снова пищит, уже не в силах удерживать слёзы:       — Владимир, пожалуйста! Не делай этого, не надо! Прошу! — Он пытается подняться и отцепить руки насильника от себя, но прежде чем успевает хотя бы сесть, его мощным толчком в грудь уваливают обратно. Алекс хрипит, пытаясь надышаться, а его ноги в этот момент грубо раздвигают в стороны. Владимир задвигается меж них и отпускает, Алекс сразу же пытается свести их обратно и упирается коленками в бока насильника. Он напуганно смотрит на Владимира, пытается отодвинуться, но тот перехватывает его за галстук и поддергивает к себе, чуть не придушив. Алекс кашляет, а Владимир вцепляется пальцами в его рубашку на боках, нависает сверху, не даёт убежать. Американец хнычет от безысходности, упирается руками в его грудь, ему жутко страшно, и ещё более ужасающе то, что Владимир не разговаривает, он молчит, он ни проронил ни единого слова, господи боже, как же страшно…       — Пожалуйста, пожалуйста, ну пожалуйста, не надо, Владимир, пожалуйста, н-ну хочешь я что захочешь сделаю, ну пожалуйста, т-только остановись, пожалуйста… — Он плачет, умоляя о пощаде, не зная, что ему предложить, потому что Владимир уже мёртв, ему ничего не надо. Мертвец сжимает его рубашку сильнее, ощущая как всё горит внутри от этих эмоций, и дышит ещё тяжелее, ещё сильнее хрипит. Он отвлекается на пару секунд, только чтобы вытащить член из штанов, и хватается снова за Алекса, не желая его отпускать.       — Я, я правда всё сделаю, п-пожалуйста, Владимир, всё, что захочешь, Владимир, не надо, — голос Алекса визжит и срывается, дрожит от ужаса, он сжимает его своими ногами, он чувствует его член у своих ягодиц, ощущает как тот придавил его своим телом, чувствует себя загнанным и прижатым, от чего плачет в безуспешных попытках отстранить от себя Владимира руками.       — Не надо! — Взвигивает он в тот самый момент, когда Владимир перехватывает его за запястья и прижимает к кровати, хрипя ледяным мертвым дыханием в шею. Алекс сглатывает слёзы, ерзая под ним и трясясь, безвыходно дергая руками.       — Я не хочу, не надо, пожалуйста, прошу, Владимир, умоляю, — он надрывно лепечет эти ужасные слова, и в горле встает комок, не дающий даже всхлипнуть, а тем более что-то сказать. Владимир давит головкой члена внутрь и входит, а Алекс выгибается и издаёт звуки от боли, растекающейся по его телу. Он сжимает Владимира своими ногами сильнее, плачет и сжимается, выгибается, пока его насильник входит всё глубже, доходя до конца, прижимаясь бёдрами к ягодицам. Болью тянет сопротивляющееся колечко мышц, растянувшиеся стенки внутри, и медленно перетекает в низ живота, от чего Алекс скулит и подвывает под Владимиром, роняя слёзы.       — Мне больно, Владимир, очень больно, — Алекс ревёт, не зная уже, пытается ли он давить на жалость или просто жалуется, чтобы боль утихла, — мне очень больно, пожалуйста, хватит.       Но вместо этого мёртвый коммунист только начинает двигаться, медленно и тягуче, вызывая судороги в ногах и всем тазе, закручивающиеся в животе комком, заставляя скулить и выгибаться, ерзать в попытках хоть как-то облегчить свое положение.       — Б-больно, Владимир!.. — Кричит американец, заходясь в ещё более сильном приступе плача, не думая о том, как это выглядит. Владимир рычит и отпускает его руки, подгребает Алекса и прижимает к себе в подобии объятий, медленно двигаясь в нём, чувствуя какой он крышесносяще узкий. Всё так и кипело внутри от происходящего, заставляя хотеть ещё чего-то более грязного и мерзкого. Алекс обнимает его руками, прижимается, стискивает ногами, сжимает внутри, от безысходности и боли, от страданий, какой же кайф это вызывало. Он продолжает скулить о том, как ему больно, и это только заставляет внутри подниматься рой бабочек. Владимир постепенно ускоряет ритм, заботясь только о своём удовольствии, кусает американца в изгиб шеи, вызывая надрывный вскрик и новые мольбы о пощаде. Он чувствует его кровь на своих зубах или губах, в общем-то во рту, и это блять возбуждает ещё сильнее, потому он слизывает и кусает ещё, вызывая новые взвизги у своей жертвы, бьющейся в его хватке как маленькая бабочка.       Алекс стискивает в своих руках его одежду, плача от сводящей всё внизу ноющей боли и острых вспышек обжигающих из-за человеческих укусов. Какие же они болезненные, от них всё простреливает и содрогается… Владимир рычит снова, злобно и раздраженно, перемещая руку и хватаясь за пиджак, сдергивая его с плеча, а следом то же делает с рубашкой. Та поддается не с первого раза, но грубые и жёсткие движения коммуниста заставляют её подчиниться. Оторванные пуговицы, не выдержавшие такой резкости и напора, слетели на кровать и на пол. Он кусает его в обнаженное плечо, затем ещё раз, спускается к ключице, обнимает свободной рукой за талию и прижимает к себе, проводит языком по груди, вызывая у Алекса крупные мурашки вслед за этим мокрым холодным действием.       — В-Владимир… — Отчаянно и надрывно тихо зовёт он, смаргивая и смаргивая слёзы, его губы дрожат, и Владимир приподнимается к его лицу, его взгляд цепляется за эти губы, ещё не опробованные, такие красные… — Н-не…       Он целует его, затыкая, не давая договорить какое-нибудь там «не надо». Чувствует соленый привкус слёз, наслаждается им. Скользит рукой с талии на затылок и вжимает его губы в свои, грубо пробирается языком в его рот, стукается в порыве страсти об его зубы своими, кусает затем его за нижнюю губу. Поцелуй такой мерзкий, но такой приятный для коммуниста, такой властный и желанный. Он отстраняется, упиваясь своей силой, облизывается, целует его в щёку, как будто издевается, долбит его тело, искренне наслаждаясь процессом. Скользит рукой по его животу, груди, хватает за одну из них, отпускает, хватает за шею, сжимает, пугает тем, что может задушить, но отпускает и наконец перехватывает за подбородок, как изначально и хотел. Дышит тяжело, возбужденно, хрипло, втрахивая Алекса в кровать, чтоб он не чувствовал своей задницы, смотрит на это заплаканное лицо и открытый рот, блестящие слюнявые окровавленные припухшие губы… Господи, да, какая же ты шлюха, жирная красивая шлюха. Он трахает его, трахает с таким упоением и наслаждением, прижимая к себе, будто никогда не отпустит, будто никогда не закончит. Целует снова, но лишь на пару секунд, а затем спускается к груди губами, рукой вжимает в кровать за шею, проводит языком по его груди, по соску, накрывает губами, прикусывает. Алекс скулит и трясется, крупные мурашки бегут вслед за этими действиями, он опускает свои руки ниже, пытаясь стискивать плечи, краснеет.       — Н-не надо… — Снова молит он дрожащим голосом, и, Господи, как же это возбуждает, как же хочется ещё этой хуйни, такой жалкой и возбуждающей, поэтому коммунист продолжает, сжимая свою сучку в объятиях, всё-таки стараясь не переусердствовать, а то так и сломать можно. Ведёт языком по шее, размашисто и медленно, и Алекс со скулежом запрокидывает голову, жмурясь, сжимается снова, обхватывая внутри себя член. Владимир перехватывает его губы своими, снова затыкая поцелуем, и кончает внутрь, заполняя своей спермой, прямо как свою сучку. Алекс чувствует как внутри него течёт семя Союза и зажмуривается, снова не удерживая слёз. Владимир отстраняется, хрипло довольно дыша, и кидает Алекса на кровать, размыкая хватку насильственных объятий. Упирается руками в постель и выходит, позволяя жиже вытекать из тельца. Отстраняется, отцепляет от себя его ноги и бросает прямо так. Алекс еле волоча сводит колени вместе и с тяжестью перетягивается на бок, скрючивается, снова плача. Весь низ живота ноюще болит, по ягодицам тонкой струйкой продолжает натекать лужица спермы внизу из сжимающегося и раскрывающегося ануса. Он прижимает руки к себе, не зная, куда спрятаться от этой боли, не в силах держать эмоции, плачет и подвывает. Как же ему сейчас просто не хватает чтобы его кто-нибудь успокоил и проявил хоть каплю нежности, позаботился.