багряные лепестки

что-то внутри расцветает багряными лепестками гвоздик, когда издалека слышится родной голос. кащей оборачивается медленно, разливая тёплую дымку удовольствия по венам, растягивая, словно не кусал губы в мучавшем ожидании часами ранее. годами ранее. выдыхает облегчённо, когда чувствует руку на своём плече. забывает, как дышать, когда видит чуть побледневшее и исхудавшее лицо. от вовы пахнет залежавшейся пылью, чужой землёй, порохом. от вовы пахнет черникой, табаком и чистым снегом. от вовы пахнет домом. — не забыл ещё, как выгляжу? — смеётся глухо, дёргая сухие губы в улыбке. кащею этого достаточно, чтобы рассыпаться на атомы; на мельчайшие частицы. холодные пальцы скользят по волосам, огрубевшая кожа совсем не похожа на ту, что была раньше, но это становится неважным, потому что адидас убийственно нежно очерчивает линию челюсти кончиками пальцев, ими же задевает мочку уха, гладит шею, большим пальцем чуть надавливая на кадык. вспоминает. возвращает его себе, даже если кащей никуда уходить и не собирался. вова смотрит, изучает, цепляется за едва ли заметные изменения в чужой внешности. не может наглядеться. — соскучился, — кащей избито шепчет, подаваясь вперёд, сокращая расстояние. вова лишь улыбается, подхватывая чужую инициативу, целует мягко, ненавязчиво. губами на губах рисует лишь им двоим понятные узоры, тянет ближе, уложив руку на талию, выдыхает горячо куда-то в шею. — я тоже, — топит шёпот в чужом шарфе, опуская голову на плечо. кащей ластится, словно кот, притирается, просит внимания, и никто не посмеет ему отказать. адидас мажет мокрым поцелуем по щеке, отдавая всё; отдавая себя. он дома.