Одно зимнее утро

По розовеющему небу тянулись облака. Тяжело и безмерно раскинулись они, холодные и седые, до самого востока, откуда ласковой улыбкой Эос намекал на свое приближение новый день. Но вот золотые в цвет юной акации полосы протянулись по снегу, нетронутому и девственному той чистотой, какая заставляет невнимательного путника увидеть гладко покошенный луг на месте гиблой топи, затерялись в расщелинах, поползли по громоздким склонам спящего вулкана. На Тунлу всегда тихо, исключая, разумеется, дни, когда полчища демонов стремятся к жерлу в поисках не то величия, не то бесславной кончины, но в такие зимние дни тишина этих земель становится какой-то колко прозрачной, такой, от какой звенит в ушах, а суставы цепенеют в ожидании чего-то неизъяснимо прекрасного и пугающего одновременно. Но это что-то все никак не наступает и не наступает, и голубые тени, что ещё пару минут назад играли с золотистыми полосами, прячутся в глубинах полуразрушенных храмов Наследного принца, что до сих пор усеивают бесплодные земли своими мертвыми остовами. И ничто не желает разрушить хрупкого покоя... или желает? В кристально прозрачном воздухе закружилась тонкая змейка дыма, и, казалось, все ожило: где-то под снегом заслышалось тихое шуршание, тихо скрипнул снег под мягкими лапами лисы... начался новый день с его хлопотами, тревогами и волнениями.

***

- А я сказал, мы не будем делать снежники из Чжоу И! И положи астролябию, она не будет шпилем! Ну куда ты сел, куда ты сел, мог бы со своим ростом гирлянды развесить! Да не эти, вот те, с драконами... ну никакой помощи в этом доме! Положи салат, это на Новый год... В скромной камере у подножия Тунлу происходило нечто странное. Началось оно, как здесь начинается почти все, с визита Его Высочества Наследного Принца Сяньлэ и его драгоценного супруга. После обмена любезностями, чаепития, небольшой драки и пяти минут лекции о морали и нравственности вскрылась и цель визита: начало своего правления новый император небесный решил ознаменовать миротворческой политикой в отношении западных стран, началом слияния культур во избежание конфликтов между смертными на этой почве, а значит, и введением декабре-январского нового года в ранг китайского праздника, и по этой причине было бы неплохо и его дорогим наставникам, а на этом обращении Хуа Чен закатил глаз так, что и Му Цин бы позавидовал амплитуде, присоединиться к общему ликованию и нарядить ёлочку. Просто сказать "нарядить", сложнее сделать это в условиях одной камеры, одного ещё социально пассивного павшего небесного императора, одного излишне активно подошедшего к делу советника и одной ёлки, столь услужливо затащенной под мрачные своды Инь Юем, синяки под глазами которого стали раз в пять темнее. Вскоре после вручения дерева гости камеру покинули, возложив на плечи стариков тяжкое бремя празднования нового Нового Года. Конкретно в данный момент советник, скрипя позвоночником, старательно расчехлял весь хлам, что скопился у него за годы странствий в надежде отыскать хоть что-то нарядное дабы ель украсить, а император, отчаявшийся уже сделать хоть что-то правильно, тихонько сидел на старой циновке, с любовью залатанной в трёх местах. - Мэймэй, - на удивление, в этот раз первым заговорил Цзюнь У, заставив звездочета на время отложить коробки и обернуться. - Да, мое дорогое Высочество? - Почему ты так загорелся этой идеей? Ну... устроить праздник. От некой эмоциональной скуки, вероятно, император подхватил с пола какую-то яркую ленточку, выпавшую из одной из коробок. Подхватил... и замер, словно громом поражённый. По кайме атласа тонкой золотой нитью вилась надпись на давно утерянном наречии. В глазах советника мелькнул страх. Меньше секунды потребовалось императору чтобы узнать стихотворный слог, способ написания, однако почерк, каким была вышита надпись, лишь смутно напоминал тот, что сохранился в его собственной памяти. - Я... Я подумал, что не стоит обижать Его Высочество Сяньлэ. - Он вряд ли будет праздновать с нами, - вот тонкие пальцы коснулись серебра волос, и затрепанная голубая лента сменилась багровым росчерком атласа. - Тогда, - на щеках советника вспыхнул румянец, словно рефлексируя с оттенком ткани, - тогда я делаю это... - В попытке загладить вину? - император встал, и голубая лента обвилась изящным бантом на еловой лапе, - Чтобы развеять скуку? Чтобы ель не пропала? Вслед за лентой ель украсила маска. Император закрепил её ближе к стене, словно не желая расстраивать советника слишком сильно, но не в силах и отпустить прошлое под грохот хлопушек. Позади его послышалось шуршание, и вот ещё чужие руки обвивают талию сломленного бога. - А сам то как думаешь? - и тишина повисает на несколько минут в залитой теплом от растопленного камина камере. - Мне не нужна твоя жалость. - А если это не жалость? Лапы ели качнулись, и Цзюнь У обернулся в чужих руках. Теперь лица обитателей одинокого жилища находились непозволительно близко, так близко, что дыхание их, вероятно, задевало бы друг друга, если бы даром и правом дышать один из них не был бы обделён. Будучи более низким, советник вдруг почувствовал себя слишком уязвимым в этой странной, слишком домашней за исключением пары деталей обстановке, но отстраниться ему не позволяла мысль о том, что одно лишь лишнее движение сейчас может разбить все вновь, совсем как тогда... в конце концов, звезда одиночества приближается к Земле так редко... а ждать ещё тысячу лет может оказаться невозможным. - Не жалость? Только не говори что ты второй собиратель цветов под кровавым дождем и все эти годы ждал своего дянься для того лишь чтобы отпраздновать с ним глупый праздник из закатных земель, - и насмешка речей потонула в одном лишь движении, и треснула картина бытия. Нет... советник не отстранился. Не сказал ни слова, не издал ни звука, что могли бы иметь значение согласия или отрицания, просто прильнул к губам чужим своими, решив, что умереть на руках Его Высочества все же лучше чем вновь убегать, петляя темными коридорами. Секунда, ещё... воздуха в груди Мэя уже перестало хватать, что и стало причиной того, что губы разомкнулись. В глазах императора застыл самый что ни на есть чистый шок. - Не второй. Строго говоря... Я первый. А теперь пойдем наряжать ёлку, желай ты меня убить или прогнать, давно бы поступил так.