Баллада большой Медведицы

У Видящего горло сжимается, когда он ниже к земле склоняется, руками рот закрывая. Хлюпает тропа мокрая под ногами его, когда не сдерживается Чимин и на колени падает, пытаясь тошноту сдержать. «Прекрати. Что делаешь ты со мной? Не видишь разве, что не могу я больше?» «Пределы твои проверяю! Как далеко зайти я могу?» «И так ты уже влил в меня столько силы, что не выдерживаю я…» Тошнит Чимина под хохот духа, который издеваясь, будто больше еще силы в него вливает; скручивает тело Чиминово пополам и кажется ему, что и внутренности из него выйдут сейчас через рот. Не задерживается в нем надолго сила духа — не за что цепляться ей, не за что ухватиться: гладкий Чимин, как камень, речной водой обласканный. Текут по нему потоки, да вытекают, как из сосуда без дна. Скапливаются слезинки у глаз Видящего, когда тело его исторгает силу, насильно влитую в него. «Видящий, ведь знал ты, на что шел, когда руку мне протягивал! Ха-ха! Чего ты печальный такой теперь? Будто не рад ты тому, что даю я тебе? Ведь стоит мне тебя покинуть, ничего ты не сможешь!» «Ведь и я нужен тебе…» — напоминает Чимин, снова скручиваясь. Но не тлеют слова духа в голове его: теперь, силу большую ощутив, не представляет Чимин, как без этого духа сможет жить он — ведь тогда останется только он, Чимин, судьба которого другою быть должна была; Чимин, который за узорами Видящего свою слабость прятал; который хитростью своей у других Видящих знания получал; Чимин, который никогда собою не был — только тем, кем вынужден был быть, чтобы семью свою защитить. Сжимает он губы, силу пытаясь удержать: если обучиться можно, то обучится он; если возможно стать чем-то большим, то станет он — ведь всего-то собой оставаться теперь немыслимо. «Не думаешь же ты, что каждый желающий может Видящим сделаться? Не думаешь же ты, что судьбу свою перешить можно? Мысли твои для меня — вода чистая. Если нет в тебе настоящей силы, то никогда ты не станешь таким же, как тот, чье место ты занимаешь» «Говоришь, что такой, как я, Видящим стать не может. Но я ведь стал? И я действительно иногда… вижу?» «Повезло тебе в том, что в тебя капля силы попала. Не так даже...»— смеется дух на ухо Чимина, когда закрывает он глаза; почти видеть он может того, кто сопровождает его теперь на каждом шагу, кто в голове у него зерна цветов неизвестных сеет, кто мысли его плетет, как узлы рун на ткани.«Когда он выпил кувшин с силою, то губы свои обтер платком под рукою. Следы на платке — и есть то, что тебе досталось.» «Зачем ты говоришь мне это? Я же смог призвать тебя!» Выдыхая, Видящий голову пред собою поднимает, шею вытягивает. Стелется туман плотный перед ним, плывет по озерцу спокойному, черному почти. Там, на берегу другом, обнимает рукою своей мгла непроглядная храм покосившийся, рукавом своим белесым фигуры в плащах серых укрывает. Виднеется огонь слабый на факелах, да слышится плач надрывной — хоронят кого-то на берегу другом. Не бьют Чимина слова духа, ведь и так он эту правду про себя знает; но правда эта ветками сухими становится для костра его, в котором злость поджаривается. «Чтобы всегда ты помнил, кто ты такой. Возьмешь больше — умрешь. Не возьмешь ничего — останешься собой. А кто ты есть? Следы на платке, которым губы чужие обтерли. Ведь знаешь ты, почему именно на твой зов я пришел?» «Замолчи» «Не в праве ты говорить, что делать мне!» Смеется голос духа, но чувствует Чимин, что теперь он с остервенением силу в него вкладывает, надавливает и на грудь сразу, и на спину, вновь от напряжения вытянувшуюся. Будто изнутри Видящего трогают, внутренности его перевязывают, стягивают вместе. Лбом Чимин в землю мокрую утыкается, но проглатывает подкрадывающийся ком тошноты. «Когда наступит час, должен я знать, где остановиться я должен, чтобы не сгорел ты»— объясняет дух, и снова бьет Чимина болью острой. «Почему сейчас ты сделать это решил-то, когда в дороге мы и когда на меня глаза чужие смотрят?» — стыд пробирает Видящего, ведь чувствует он на себе несколько пар глаз, которые выжидают, когда закончится это состояние у него. «Чтобы привык к взглядам чужим. Настоящему Видящему все равно на то, что о них смертные думают». «Когда наступит час этот, о котором говоришь ты?» «Скоро совсем. Тогда, когда все иным будет» «Темная ночь?» Не слышит Чимин голоса его на этот раз, но слышит шаги торопливые, к нему приближающиеся. Стоит конвой гестурный рядом с телегой на тракте, его дожидается. Чонгук, у стражи отпросившийся, пригибаясь, к нему идет. «Хотел бы я лицо твое увидеть»— обращается Чимин к духу, снова взгляд свой к воде направляя; отпускает его тот, кого призвали они, легче теперь омеге дышать становится, но ненадолго: когда приближается к нему альфа, другие чары овладевать ими начинают. — Чимин… — Чонгук перед ним склоняется, мягко руки на спину опуская — хочет отдалиться Чимин, но слаб он еще, чтобы распрямиться. — Ты заболел?.. — Нет… — дышит он тяжело, лицо быстро обтирая, — я… — Когда тошнит омег, то… Хмурится Видящий, резко взор на сына третьего направляет, отчего тот робеет почти: — Что за намеки, альфа? — отчитывать Чимин начинает, распрямляясь с трудом, — жизнь и тело Видящего не только Видящему принадлежат, но и ордену тоже. Мы не можем вот так просто… зачать. Видящие не нисходят до детей.А, значит, и до связей безрассудных. Как правило. Неважно, — прерывает он сам себя, горло прочищая, — нет во мне ребенка. Разглаживается лицо у альфы, руки на спине омеги остаются; тепло их манит Чимина, но все же отстраняется он, с трудом на ноги поднимаясь. Придерживает сам себя омега, руку у шеи оставляет, к ударам сердца прислушивается: не знает он, почему так быстро оно — потому что дух его недавно покинул, слишком много касаясь, или потому что Чонгук только что подошел к нему, едва ли коснувшись. — Наверное, так лучше бы было. Для тебя, — тихо замечает альфа, рядом с плечом его становясь, задевая его будто случайно, — не знаю я, что в Скагарде будет. Не знаю я, что с омегами на форпостах сделать могут. Не знаю, смогу ли я рядом быть, чтобы… — Не нужно меня защищать, — Чимин головой качает, за Чонгука предложение заканчивая. Альфа защитить его хочет. Заставляет Чимин себя в это не верить: если полностью он чувствам своим отдастся, то тогда слабости его предела не будет — хладнокровно держаться он должен. — Это ты сейчас так говоришь. А когда окажешься в лагере среди воинов? Быть может, если бы внутри тебя дитя было, то отправили бы тебя… в другое место. — И что предлагаешь ты? — Чимин глаза закатывает, — прямо сейчас дитя зачать, пока это не сделал кто-то другой? — Что? Нет! Я… просто… — Тогда и разговоры эти ни к чему, — строго отвечает Чимин, но украдкою видит смущенное лицо Чонгука, которое до боли знакомым сделалось в момент этот: детство из альфы слишком быстро вытекло, но отголоски его увидел сейчас омега, и вдруг нежность в нем щекотная пробудилась. — От дороги такой неровной и тряски мне плохо сделалось. Я… постараюсь… чтобы не повторилось это. — Впереди еще столько же… — тихо замечает Чонгук, когда взгляд его за точкой черною в воде увязывается. Следит за ним Чимин, снова на похоронную процессию потом глядя: — Должно быть, мы в Мункнорре сейчас. Альф после смерти здесь отдают огню. Омег — воде. Размывает туман все перед ними, а дождь накрапывающий щуриться заставляет, но видеть они могут, как опускают гроб на воду, пока громко кто-то плакать продолжает. Бегут по Чимину мурашки, когда вглядеться вперед он пытается, но не глазами своими, а тем, что Видящим его делает: — Молодой это был омега. Не плачут с таким надрывом над теми, кому время пришло уходить. Не плачут с таким надрывом над теми, кого отпустить были готовы. Этого омегу… хотели еще любить. Очень долго любить… И все еще любят. Даже смерть не изменила этого… даже смерть. — Смущаясь, открывает Чимин глаза, голову потом опуская. В этот раз легко ему было видеть, и подозревает он, что не вся сила, в него влитая, выйти успела; сам себя он ругать начинает за то, что успел чувства ощутить — ведь не должен Видящий проживать увиденное — только наблюдателем он должен оставаться. — Говорят, когда-то давно Медведица жила здесь, в Мункнорре, — спешит он тему перевести, выдыхая тяжело, — Делилась с людьми мудростью и своей силой. Пусть давно это было, но… память людей будто все еще свежа. Наверное, потому здесь не слишком жалуют короля Ормарра, ведь все еще своей королевой они Медведицу считают. Теперь скитающаяся, правда… — Как думаешь, что заставило ее начать скитаться? — хмурится Чонгук, за гробом в воде следя. — Как-то во времена моей учебы один из учеников задал этот вопрос одному из старейшин ордена, но не получил ответа. Старейшина предложил взглянуть в прошлое, но предупредил: как только Видящий вторгается в земли Медведицы… он там и остается. Матерь тщательно оберегает себя от таких, как мы. Это мы выучили в первую очередь, поэтому… мало кто знает что-то о Медведице по-настоящему. То, что мы знаем о ней, мы знаем, потому что она позволила. — Ты ведь понимаешь… — шептать начинает Чонгук, — нам нужно знать о ней… многое. — Понимаю, — Чимин кивает, — Скагард — не только город на границе Манненвика и Страны Ахилов. Это… город. Значит, там должны быть библиотеки, архивы… что-то, где я мог бы найти знания, не входя в Бевис Медведицы. — Нужно, чтобы тебя распределили не в военную часть… — Чонгук догадывается, поднимая взгляд, — но ведь мы можем!.. — Да, — перебивая, соглашается Видящий, слабо улыбаясь, — нужно всего лишь найти того, в чью голову мне нужно залезть и немного изменить его намерения… — Эй, вы! — кричат гестуры у телеги, переминаясь с ноги на ногу, — вы еще трахнитесь там! Мы долго вас ждать будем? А ну живо по местам! Вы тут, вообще-то, не путники, а заключенные — этот хрен, кстати, — гестур указывает на лучника рядом, — глаз с вас не спускает!.. Давайте живо, пока его рука не соскользнула! Он в последнее время долго ждать не любит! В следующий раз блевать себе в ладони будешь, а потом хлебать вместо походного супа, псина ты безглазая! — А я уже успел соскучиться по их ласковым словам, — Чимин начинает возвращаться к телеге, пока Чонгук продолжает взглядом провожать гроб в воде, задумываясь о чем-то. — Чимин… — нагоняет его альфа, — мы все чувствуем это. Что-то… меняется. Даже воздух другой. — Темная ночь, — соглашается он, продолжая к телеге возвращаться, — реки окрасятся кровью, кости предков воспрянут, ветер превратится в прах. И воздастся потомкам за прежние злодеяния… — Перестань повторять слова моего отца: не думаю я, что все так и будет. И все же, Видящий… как оно будет? Ведь прошлая Темная Ночь была уж слишком давно: тот, кто застал ее, теперь уж дряхлый старик с рыхлыми воспоминаниями. Но… но сейчас у тебя могут быть знания духа… — Не я один его призвал, мы вдвоем. Почему сам не спрашиваешь у него? Он разве не разговаривает с тобой? — Нет. «Чего мне со смертным разговаривать! Ха-ха! Пока стоит Светлый День духи не шибко-то с этими ограниченными хотят болтать! Чего силы на них тратить сейчас? Но когда наступит Ночь, тогда и поболтаем… устанут еще! Ха-ха!» «Сказать мне хочешь, что сил у тебя недостаточно, чтоб разговаривать с Чонгуком?» «У Видящего отчего язык такой длинный отрос? Может, укоротить его стоит? Как ты можешь сомневаться в силах моих? Не разговариваю с ним, потому что не хочу!» «А мне ты ответишь, что в Темную Ночь нам ждать?» «Вы, смертные, слишком боитесь того, что должны с радостью встречать! Да и разве не на Юг тебя везут? Ночь туда, порой, не дотягивается даже!» «Но дотягиваются ее последствия» «Ах! Наше общение идет тебе на пользу! Этот Видящий стал использовать свою голову по прямому назначению! Ха-ха! Ночь Темная не дотягивается до всего мира, но дотягиваются те, кто выходит из нее. Но чего вам беспокоиться? Вы в руках моих» «Вообще-то это ты нам служишь» «Да-да! Именно это я и хотел сказать! Я про то, что вы под моей защитой! Ха-ха!» Предчувствие нехорошее, как туча грозовая, пухнет в Чимине, когда в телегу он залезает. Изморось в ливень проливной превращается, который на себя небо тяжелое натягивает — день раньше времени черным становится. Барабанят капли дождя по крыше телеги, но все равно слышит Видящий, как снаружи плакать по омеге продолжают — как шепот ветра это, но улавливает Чимин имя того, кто в другой мир ушел: не хотел он узнавать его имя, но духи будто подсовывают ему его. Имир. Смерть Имира это — погиб омега от зверя дикого. Вынимает из себя Чимин воспоминания чужие, выбрасывает чувства: если позволит своему сердцу еще мягче сделаться, то не выдержать ему того, что впереди ждет; потому Видящим не желательно в связь крепкую вступать с кем бы то ни было. Чимин звук крика надрывного забыть пытается, заглушить, но когда видит он лицо Чонгука перед собой, то сразу его мысли только к альфе обращаются. Вплотную к нему третий сын подсаживается, на гестуров рядом глядя — с другого края телеги они сидят, за дорогою наблюдая. — О чем думаешь ты так тяжко? — вглядывается в него Чимин, когда телега трястись по дороге начинает. — Разве не можешь ты взглянуть в мысли мои? — улыбнуться пытается. — Нет. Не хочу. — Я думаю… о братьях своих… — голос его шипеть начинает, и замечает Чимин, как сжимаются пальцы на согнутом колене его, — я понял, что разыщут они того ахилейца. Хосока. И попытаются… не знаю, что точно они хотят с ним сделать. Но если он и впрямь Медведь Молодой, то сделают они все, чтобы этот Медведь им подчинялся и принес им корону. Вопрос времени это только. — Но… как? Они не задали мне ни единого вопроса — мне лгать им не пришлось, потому что без меня они узнали, куда направляться нужно. Да и все равно… не разглядеть мне, где они. Слишком… слишком далеко отсюда. Хотя сейчас… ближе будто. — Потому что у гестура Тэхена слабость есть, и я знал про слабость эту. Помнишь, говорил я тебе о соглашении с ним тайном? Я все еще доверять ему не могу и не знаю, насколько честен он со мной, да и он, уж уверен я, не доверяет мне до конца. Из таких, как Тэхен, слишком плохие гестуры получаются: да, он будет защищать, но защищать не то, что сказано ему, а то… что дорого ему. Пошел он за ахилейцем не для того, чтобы честь свою вернуть, а для того, чтобы защитить того, кого ахилеец за собой уволок. — Тот омега, самуатр. Юнги, — припоминает Чимин, догадывается, — я изготавливал для него омежье снадобье, пока не оказалось, что предатель он, который укрывал Медведя… Вспоминает Чимин оплошность прежнюю: ведь тогда, в Доме Длинном, он почти вывел их на воду чистую, тогда уверен он был, что Хосок — тот самый неприятель, которого разыскать нужно было!.. Но отчетливо он помнит, что под маскою истинное уродство скрывалось: ни носа у него не было, ни губы нижней, но выглядел он маннелингом, не ахилейцем! Уж неужели рыбаку этому применить чары удалось и запутать его? Теперь понимает Чимин, что такое вполне могло произойти: если бы он был более прозорливым, то совсем бы иначе все складывалось!.. — Я пообещал Тэхену помиловать Юнги, — признается Чонгук, — принять его в деревню обратно — будто не бывало ничего. Выставить жертвой омегу этого, будто похитил его Хосок. А он в обмен мне письма слать должен с указаниями, куда направляются они. Я знаю. Они были в столице, в Рагнагарде. Потом к Югу двинулись, в сторону Атгеира — оттуда ничего я уж не получал — вот тогда братья мои и перехватили письмо. Теперь знают они, куда направляться нужно… — Атгеир… — размышляет Чимин, — это не так далеко отсюда: потому я больше их присутствие теперь ощущаю. Чонгук… что если… — Чимин на колени пересаживается, к альфе придвигаясь; не такой уж у них и большой конвой — когда спать гестуры будут, Чимин обратиться к духу может и усыпить их крепче обычного. Взять лошадей, разыскать Медведя Молодого и… «И что тогда?»— смеется дух.«Объединиться с ним хочешь? Для чего это? Ты думаешь, Медведь Молодой с радостью Чонгуку поможет? Ах, слишком сильно Видящего я расхвалил! Когда узнает Медведь, какие силы вам помогают, он разорвать вас должен будет! Неужели не понял ты, Чимин? Ах-ах-ах! Глянь-то на Чонгука! А он-то ведь понял!» «Понял… что?» — Нет, — Чонгук прерывает ход мыслей Чиминовых, перед собой глядеть начинает, — слишком рано нам с ним встречаться еще. — Чонгук… ведь можно… можно изменить намерения? — Нет. Я уже не могу их менять. Я знаю, чего я хочу, — он на Чимина глядеть начинает, и видит в глазах его пожар искрящийся, — и Молодой Медведь — тот, кто помешать мне может. «Он не просто может помешать — он будет мешать! Ха-ха-ха! Ведь в этом весь смысл! Неужели Видящий не понимает? Правда не понимает?» — Объясните, — Чимин лицо руками прикрывает, виски массируя. «За желания свои не только платить нужно! Но и доказывать, что ты достоин того, чтобы желание исполнилось! Чонгук пылает… от разных чувств. Ах, в Чонгуке так много всего! Посмотри на него, Чимин! Кого видишь ты? Такой, как он, не сможет подчиняться другим — он тот, кто будет подчинять. Ты думаешь, он сможет ходить под Медведем?» — Нет. Не смогу, — заканчивает за духа Чонгук, слегка опуская подбородок, — у нас с тобой, Чимин, теперь много врагов. И Молодой Медведь — один из них.

ᛋ

Бьет райок копытом по земле мокрой, Хосока из мыслей возвращая. Обнимает он сам себя, от холода мокрого подрагивая, да на Фриту глядя — последние приготовления к дороге она делает, сумки походные осматривая, пока Кэйя телегу обходит и колеса проверяет. Медленно зажигается розовая рассветная дымка над Атгеиром, и потирает альфа глаза свои усталые, которые так и не сомкнулись за ночь эту длинную. Хоть рано еще слишком, но пришли горожане поглазеть на них, да проводить в путь далекий, еще раз слова благодарности сказать: ничего из этого не нужно Хосоку — ведь ни одно слово Юнги излечить не способно. — Ты должен спать, — осматривает его Фрита с головы до ног, хмурится. — Я знаю, — лицо в сторону отводит, маску поправляя: не закрывает она глаз его, и впервые за долгое время хочется ему, чтоб всего его полностью видно не было. — Не понял ты. Не пожелание это доброе, а приказ, — Фрита пальцем в грудь его тычет, — впереди долгий путь. Ты должен быть отдохнувшим на случай, если сражаться придется и защищаться. Ты ведь знаешь, что чем ближе к Гряде Каменной, тем больше разбойников дорожных? Мы с Кэйей вызвались вас сопроводить, но не надейся, что я снисходительна буду к тебе, когда ты понадобиться можешь. Если хочешь защищать его в таком состоянии… то не защитишь ты. Ты слышишь меня? Спать — приказ. — Понял… Заметно едва альфа фыркает, глаза свои красные отводя: уж не будет он айле рассказывать о том, что ночью терзают его мысли собственные, а слова Юнги на кусочки его дробят! Повторяет он сам себе: неправда это все! Не может Юнги и впрямь так думать! Не может! Сам он себя потом замолчать заставляет: неважно теперь, как думает о нем омега — его дело теперь Снора уничтожить, а потом исчезнуть из жизни маннелинга: вот, что он ему пообещал. И прав он! Ох как прав! Из-за него Юнги лишен всего! — Ах, милая Фрита! Прояви немного мягкости к тому, чье сердце так бьется беспокойно! — Кэйя ближе подходит, к Фрите руку протягивая, но воительница головой качает: не время сейчас для нежностей. — Мягкость губит. — Но и спасает мягкость!.. — улыбается Кэйя, к своему райку подходя, — всего в меру должно быть, разве нет? Человек — существо хрупкое, тепло любящее. Не дать если хоть капли любви, то замерзнет человек, а потом и завянет! Не я придумала это — природа! — Если хотите барда разозлить, то поднимите его на рассвете! — Сокджин, куртку дорожную на себя натягивая, зевает широко; размазана краска черная под глазами у него, но все равно сияет его кожа будто, неотразимо красивым делает его: отмечает Хосок про себя, что отчего-то все вокруг него красивее намного, чем он сам. Раньше не волновало это его, но теперь новой иглой укалывает его. — Кто придумал глупость такую? Ты, альфа! Ты это придумал все! — теперь уже бард его в грудь пальцем утыкает, — я такую песню про тебя придумаю! Детишек пугать! Навеки запомнят, насколько бессовестный ты! Утро нужно, чтоб спать! Родился альфа угрюмый, угрюмыми всех сделать хотел — будил и будил он беспробудных, совсем он чокнулся и озверел! — Замолчи, бард. Я своими тебе воспоминаниями платить буду не за то, чтобы ты был надоедливым, — перехватывает Хосок палец его, от себя отстраняя, — будешь молчать, тогда постараюсь я тебе голову не снести. — Тебя крыса ночью укусила — ты потому такой противный стал? — Всегда был таким, — отходит альфа, плечом Сокджина задевая, но не успевает отойти он к козлам, когда дверь скрипучая отворяется и появляется там Юнги, в плащи укутанный, которого Тэхен под руку придерживает; многое в омеге переменилось с той ночи у зеркала, но это и впрямь настораживает альфу: всегда теперь Юнги холодно — не отогреть его ничем: ни водою теплою, ни одеялами, ни одеждой. Пусть бы омега притронуться к нему позволил — Хосок бы все тепло из себя достал бы, чтобы отогреть его… — Уж плохо-то как выглядит он… — замечает Кэйя тихо, потом губы прикусывая, ведь видит она, что Хосок услышал ее. И без айлы он видеть это может: Юнги почти прозрачный теперь, невесомый — не взлетает он уж наверняка потому что одежда на нем тяжелая. Он едва ноги переставляет, за Тэхена держась, который взглядом одним Хосоку голову отсекает, рычит тихо. Не глядит на Хосока омега, с остервенением лицо отворачивая, будто похлебка перед ним испорченная: — Не смей приближаться ко мне. Зло от тебя одно. Даже запах твой… отвратителен теперь мне. Хосок, голову склоняя, шаг назад делает, дорогу им давая: и одежды с себя снять хочется теперь, и в реке холодной отмыться, пусть и знает он, что о его природном запахе омега говорит — не избавиться от него, даже если кожу снять с себя и заново потом отрастить. Помогает Тэхен Юнги в крытую телегу погрузитья и сам с ним усаживается. Остается альфе лишь проследить, чтобы с удобством они расположились внутри: не выдержит Юнги поездки верхом на коне, потому отрядил ярл Атгеира телегу им, которую устлали сеном да одеялами, чтоб мягко омеге было. Заглядывает внутрь Хосок и чувствует вдруг то, что не ожидал он почувствовать: как будто трещины по нему разошлись, от сердца расплющенного расходясь — Юнги набок лег, и рука его небольшая в такой же белой руке тонет; Тэхен рядом с ним сидит, за руку бережно придерживая, поглаживая. Ногти Хосоковы в ладонь его впиваются, когда отворачивается он от них — убедить себя пытается: так Юнги лучше будет. Лучше будет, если с ним кто-то рядом будет — кто-то, кого он подпустить согласен. Альфа ведь потому и предложил Тэхену с ними идти: чтобы Юнги потом было куда вернуться — к кому вернуться. Но сердце треснувшее почему-то все еще хрипеть продолжает, всего-то один вопрос задавая: «Почему рядом — не я?» — Разве не этого ты хотел, а? — Сокджин, к козлам приближаясь, улыбается ехидно, и хочется альфе улыбку его нахальную поскорее с лица стереть. — Омега-маннелинг в надежных руках альфы-маннелинга! Ведь так природой-то и задумано: каждой твари по паре, ха! Да еще и с таким красавцем! С гестуром надежным! Ведь уважаемо это — гестуром быть. Но, по правде сказать, мертвый гестур почитается больше как-то, чем живой! Ты Тэхену-то не говори об этом… — Сокджин на шепот переходит, но потом снова громко хохочет: — омега с альфой, как ты и хотел! Все, как и должно было быть! — Да, — соглашается он, на скамью на козлах садясь, да за вожжи берясь, — все так, как и должно быть. Именно так. Ведь так мне мой па и говорил: у других выбор есть, быть с кем-то или быть только с собою и для себя. У меня выбора нет: я сам по себе должен быть. Всегда. Забылся… Собирается Хосок вперед тронуться, но видит он лошадь ярла Хелсира, который на всем скаку к ним приближается: хотел альфа просто исчезнуть бесследно, ни с кем не прощаясь, потому заметно расстраивается, плечи опуская. Молодой ярл, запыхаясь, у телеги останавливается, и видит Хосок, что не вполне с него сон успел сойти — уж видно это, что вскочил он прямо с постели не больше десяти минут назад! Сказал бы кто ярлу этому, что сделал он это ради рыбака какого-то с отшиба на севере далеком… — Молодой Медведь… — начинает Хелсир, голову опуская, но Хосок тут же руку выставляет перед собой: — Я не… — Я не могу ошибаться. Ты тот, о ком говорила Медведица, — он кивает, — наступит час, и снимешь ты маску свою! Заговорит о тебе весь Манненвик! Но если хочешь, Медведь, я молчать буду. И город попрошу молчать, но молвы о тебе уже все равно не остановить: поиски Геры не привели ни к чему, но она… делает то, что обещала тебе. Молва о тебе и в других местах теперь идет! — Но все же тебя я попрошу молчать, — опускает он голову, — и лучше будет, если никому вы не будете рассказывать, что я тут был. Теперь… опасно это. Хелсир голову склоняет, и в очередной раз удивляется Хосок тому, как красив этот альфа молодой, который едва ли на правителя похож — скорее юноша это из домов медовых, который своей красотой других очаровывает… непривычно нежные черты лица его слегка заостряются, и вкладывает Хелсир в слова свои уверенность твердую, которая ему облик альфы возвращает: — Я могу о тебе молчать, но не смогу о том, что сделал ты. Я ни за что не дам людям забыть о подвиге твоем! Атгеир теперь должник твой… весь город. И я лично… ты… спас меня, — темнеет заметно лицо ярла, и видно по глазам его, что вспоминает он те мгновенья страшные, когда Дега их к себе забрала. — Не я. Не только лишь я… совсем не я, — качает он головой, и тускнеет его голос с каждым словом. — Ах, мне тошно уже от альфы этого слушать о том, какой он плохой он. Может, хотя бы ярл Хелсир повлияет на его собственную веру в себя, а? Ха! — Сокджин рядом глаза закатывает, вожжи из рук его перехватывая — только толкает его локтем ахилеец. — Уверен я, что с омегой твоим все хорошо будет. Пока с Юнги рядом такой альфа, только один выбор остается — выздороветь поскорее, — Хелсир, улыбаясь, ближе к Хосоку приближается, кивая на крытую телегу за спиною альфы, — если хоть что-то нужно будет тебе…. — Вы и так дали нам эту телегу… — туманно отвечает он, думать продолжая о том, что из-за него с Юнги и приключилось страшное. — Дурак, проси у него золото, да побольше! — науськивает бард рядом. — Не смеши, Медведь, — усмехается Хелсир, протягивая мешочек ему. Нехотя, но принимает Хосок его, внутрь заглядывая. — Это самая малость. Я бы и впрямь мог бы отрядить тебе сундуки с золотом, как и сказал этот бард но даже все золото города не отплатит вам за то, что сделали вы. К тому же, по пути много разбойников… не хочется, чтобы золото попадало в руки их. Внутри несколько эликсиров от наших лекарей — часто в дороге случаются и хвори нехорошие… и… Мидас настоял, — он пальцем указывает, — сказал, что каждому омеге это в дороге понадобится: омежье снадобье и… думаю, Юнги благодарен за это будет, хотя не вполне я понимаю, что точно делает оно. Ну… знаешь же ты: эти омежьи секреты… — кивает он лукаво, но не замечает этого альфа. Он, хмурясь, внутрь сумки заглядывает, квадратный кусок ткани замечая: руна там золотыми нитями вышита, но не умеет альфа читать их — не обучал Менелай его науке такой. — Для случайного человека ничего этот кусок ткани значить не будет: потому, скорее всего, и не украдут это у тебя… но ты это береги, — Хелсир кусок ткани в ладонь Хосока вкладывает, сжать заставляет, — если в один час понадобится тебе войско Атгеира… Почти отбросить теперь от себя Хосок это хочет: успел он решить, что после того, как глока он уничтожит, он уйдет туда, где никто никогда не найдет его — в лесу поселится и смерть свою ждать будет — о каком еще войске говорит Хелсир? Твердо решил он: Медведица его Молодым Медведем выбрала, а он выбрал отказаться от того, чем наградили его — в игры духов играть он не собирается!.. — Нет, — настаивает ярл, вновь сжимая ткань с руной в руке его, — не заплатить золотом за то, что сделали вы — только жизнями: жизнь за жизнь, альфа. И я тебе вручаю тебе право такое: если позовешь ты сражаться, пойдет Атгеир за тобой. Даже если не я уж ярлом буду… печать эта властью тебя этой наделяет. И нету у нее срока службы. Не сможешь воспользоваться ты — могут воспользоваться дети твои. Атгеир своей судьбой теперь связан с Медведем Молодым. — И ты просто так даешь мне эту власть? — Хосок головой качает, все еще силу Хелсира ощущая, — что, если отдам я печать эту первому встречному на дороге? — Потому и даю тебе ее. Знаю — не отдашь первому встречному, — он руку опускает, — задерживать я вас не буду: минута для вас сейчас тяжелее громма золотого. Торопись, Медведь! Когда от Медведицы возвращаться ты будешь, знай: к тому моменту мир будет тебя звать.

ᛊ

Ползет медленно мир вокруг них, деревьями хвойными обрастает. Туманится воздух, ветки тяжелые обгладывая, и едва ли Хосок видеть может, что впереди по дороге их ждет: поворот какой или обрыв резкий? Виднеется изредка фигура Фриты на райке, которая дорогу проверяет, пока Кэйя сзади остерегает их, но все равно не по себе альфе, будто все глубже в злые места они погружаются. Когда нет дождя и едва светлеет небо, то горбатые горы виднеться начинают — родственники это далекие высокой Каменной Гряды, которая отделяет Манненвик от всего мира другого. Пусть к Югу они направляются, но чувствует ахилеец, что все выше к небу их повозка стремится, отчего и воздух стынет, кожу холодом облепливает. Тэхен тоже холод этот чувствует, иногда наружу выглядывая: и тайно он молит духов о том, чтобы поскорее они до места добрались, но всякий раз, когда взгляд его в макушку Хосокову упирается, то хочется ему за клинок взяться и грудь его пронзить. Не был он кровожаден вот настолько сильно и порою кажется гестуру, что едва ли он контролировать себя может: будто кровь его зовет, на острие его желая как можно скорее оказаться. Представляет Тэхен часто, как гаснет свет в глазах Хосока, как потом он Юнги подхватывает и увозит поближе к людям. С собою оставляет. Уж лучше б повезли они Юнги в Рагнагард, где лекарей много! Много ль толку от Медведицы? Ведь не только найти ее нужно, но и вызов ей бросить, испытание пройти ее, чтоб желание она исполнила: как этот пес безродный надеяться может, что повезет ему и что одолеет он Матерь? Кипит в Тэхене злость альфийская, но притихает всякий раз, когда опускается взгляд его на омегу рядом. Спит Юнги на боку, колени к груди притягивая, дрожа телом всем от холода, который и на гестура переходит: не от воздуха снаружи мерзнет он, а от… Юнги рядом. Подкладывает омега под впалые щеки свои ладони ледяные, едва слышно сопит — и хочется альфе еще ближе для него стать, коснуться его, рядом лечь с ним и собою укрыть! Так долго он жаждал этого, так долго ждал!.. И не представляет Юнги даже, что готов он сделать для него! Трепыхается сердце, торопится, пока искрами пальцы горят: прядь волос белых на лицо омежье упала. Тянется к волосам Тэхен, сглатывая, представляет он потом, как руку он в волосы запускает и утыкается носом в кожу жемчужную, как накрывает его рукой своей, взывает к себе: ведь запутал его этот ахилеец, ведь тропою неверной повел — вот и исход! Движенье его незаметным было, но все равно просыпается Юнги в ту же секунду; глаза его мутные сразу глаза Тэхена находят, отчего застывает он на месте, потом приближается: ведь Юнги его выбрал! Ведь Юнги тоже от Хосока поскорее хочет избавиться! Видеть его не может! — Пить… — вяло проговаривает омега, и в ту же секунду Тэхен бурдюк с водой находит. Помогает гестур Юнги приподняться, на себя укладывает, придерживая, как придерживал бы ребенка драгоценного. Цепляется Юнги за мешок кожаный, жадно заглатывая воду, и видеть альфа может, как иссушенная кожа его, как бледна: все венки разглядеть можно у глаз усталых… — Куда везет он нас?.. — К Матери. К Матери-Медведице. — Почему это… для чего! — головой он мотает, — что за глупости… Тэхен… — Юнги за руку его цепляется, привставая, — не выдержу я дороги до нее… не выдержу я, пока он Медведицу искать эту будет! Ведь она ему нужна, не мне! Что за глупости? Почему ты позволил везти меня так далеко от людей?.. Тэхен… — Я… я… — Он — мерзавец… — шепчет Юнги, вновь сглатывая, — пес… грязнокожий оборванец!.. Он всех нас обманул… — лицо закрывает, — безродный ахилеец! Что он сказал тебе?.. — Что… что только Матерь может помочь тебе… — совсем теряется гестур, хмурясь. — Ну… ну, конечно… — Юнги головой качает, — чтоб Матерь желанье исполнила, нужно либо ее испытание пройти, либо… либо жертвоприношение ей поднести. Ты правда думаешь, что после того, что он сделал со мной, он спасать меня к ней везет? Я… я… я — его плата!.. И готов Тэхен вскочить сейчас же и за меч на поясе схватиться: теперь ему все ясно как день — этот рыбак безродный обвел всех вокруг пальца! Заставил всех повреить в то, что геройство он совершил, хотя на самом деле мерзость с Юнги сделал, от которой плохо сейчас ему! Как слеп он был! На языке он вкус крови чувствует, которая все больше звать его начинает: как он, альфа, гестур, может подчиняться куску дерьма этому! — Я… я жить хочу, Тэхен… — цепляется за пальцы Юнги, нашептывая, — а он меня на смерть везет… Темнеют мысли Тэхеновы, где туча главная, распухшая, это голос сухой, который омеге принадлежит — только эти слова и слышит альфа, убеждаясь все больше, что затмили все чувства его доводы разума, рассудка. Гестур не только силой для защиты обладать должен, но и умом большим, чтобы понимать что к чему: с Хосоком слишком слеп он был, потому что язык у Хосока ядом пропитан — в каждое слово его хочется верить, потому что у псов безродных такая способность скотская имеется! Ахилейцам никогда нельзя верить! — Не позволю! — почти рыпается альфа, но придерживает его омега, — я… я прикончу и его, и этого барда! Разверну эту телегу, направлю к Северу, в Рагнагард! Вылечат тебя, Юнги! Я добьюсь этого!

ᛚ

— Вот дрянь! — пригибается Сокджин, щурясь, пока дождь острый их лица царапает, — отчего ж невезение такое! Я вымок до нитки! А нитки на моей одежде, между прочим, дорого стоят! — И впрямь? А я было думал, что одежду ты на свалке разыскал… — На свалке! Как смеешь ты! На себя-то лучше бы взглянул: в лохмотьях таких ходить стыдно должно быть! — Можем привал сделать — переместишься внутрь телеги… — Ах, ну как же благороден Молодой Медведь!.. — смеется Сокджин, — собою жертвует и на козлах хочет остаться в одиночестве, чтобы был у меня шанс немного пересохнуть! Знаешь, кажется, готов я тебе свое сердце вручить и в руки твои вложить, но, ах, что это! — наигранно бард руку альфы поднимает, в ладони грубые вглядываясь, — не поместиться второму сердцу в этих руках! А я теперь гадать начинаю: если под навес телеги я пойду, не потревожу ли двух юных любовников, которые, наконец, друг друга обрели? Нехорошо это третьим колесом быть! Хотя чего я-то тебе об этом говорю, будто и сам не знаешь ты этого! — Прекрати! — вырывает руку резко Хосок, рычать начинает: — отчего ты просто помолчать не можешь? Зачем тебе постоянно нужно людей из себя выводить? — Забыл ты разве? Я лакомлюсь чувствами, как нектаром небесным! Не только ведь я его выпиваю из воспоминаний, но из такой вот милой беседы! — Тогда я не буду больше эмоций перед тобой выказывать: посидишь на пайке сухом, — с холодом проговаривает ахилеец, руки скрещивая. — Какой же маленький ты и глупый! — смеется Сокджин, подгоняя коней, — но, быть может, хотя бы представление это прекратишь? Кого ты этой маской обмануть пытаешься, а? Я уже устал от этого маскарада! Самому-то дышать не тяжело? Да все вокруг уж знают, кто ты такой, и не прикидывайся, что слишком уродлив ты: вообще-то блатеды славятся своей красотой! — Я — не блатед! — произносит громко, нарушая свое же обещание бесчувственным быть. — А кто ж ты тогда, а, Медведь Молодой? Знаешь, я с тобою уже такой путь длинный проделал и через столько опасностей прохожу! Разве не заслужил я правду знать? Ложью ты себя со всех сторон окружил, но поможет ли тебе эта ложь? Единственный, кто правду знает, слушать тебя не желает теперь! Если хочешь знать… твое вранье и впрямь может убить тебя. Может быть… прямо сейчас! — Сокджин ухмыляется, снова хлестая лошадей, отчего резко они подаются вперед — Хосок вбок съезжает по скамье мокрой, когда чувствует вдруг, как жало стальное бок его колет. Рвется ткань за спиной Хосоковой — сначала видит он глаза, от злобы туманные, потом искривленное лицо Тэхена, который на козлы пытается взобраться; Сокджин только быстрее коней подгоняет, хохотать продолжая, когда вскакивает Хосок на скамье, за пояс хватаясь, но нет на нем оружия — не взял рыбак за привычку меч на себе носить, хотя велел ему гестур так поступать. — Сокджин! Останови лошадей! — почти приказывает ахилеец, видя бок свой краснеющий — не пришла еще боль, но липнуть к нему рубаха начинает, кровью пропитанная. Быстро он ногу перебрасывает, на балку деревянную взбираясь, на которой навес держится, когда выпутывается гестур из тканей изрезанных и на козлах оказывается. Быстро Тэхен на скамью становится, меч в Хосока направляя, но вовремя пригибается ахилеец, дальше по телеге пробираясь: режет меч ткань навеса, до пальцев альфы едва-едва не добираясь, но успел почувствовать ахилеец, как звякнул воздух рядом с ногтями его. Осматривается Хосок по сторонам, айл выглядывая, но не увидеть их из-за дождя: они-то тоже подумать не могли, что защищаться придется от тех, кто в телеге сидит! — Ты — скотина! Я убью тебя! — кричит Тэхен, вслед по борту к Хосоку пробираясь, пока гадает тот, отчего Сокджин замедляться не спешит. — Все от лжи твоей! — кричит Сокджин в ответ: — пусть уроком тебе будет! За балку держась, запрыгивает Хосок внутрь телеги, потом приседает сразу же, на колени валясь — меч прямо над ним дыру делает, и виднеется в прорези лицо альфы другого, который зубами скрипеть продолжает. Юнги, в угол забившись, на него исподлобья смотрит, улыбаясь криво, на что Хосок фыркает только, из-за спины до Сокджина добираясь. Из-за плеча он появляется, выхватывает вожжи из рук его, на себя тянет — замедляются кони на скаку полном, но не успевает телега замедлиться, как видит ахилеец тень над собой. Выпускает он уздечку, снова под навесом укрываясь, прислушиваясь. — Тэхен! — замирает он, разыскивая меч свой среди другой поклажи на дне телеги, — давай поговорим для начала! Что за нечисть тебя укусила? — Это все крысы! Уж шибко они ночью кусались, ха-ха! — хохочет Сокджин снаружи, — кажется, этот гестур взял меня в пленники! Не обращает Хосок внимания на Юнги внутри телеги, почти сразу выпрыгивает, меч из ножен вынимая. Приставляет Тэхен меч к шее барда, который голову свою на плечо ему укладывает, да улыбается мягко, мурчит почти даже, как котенок какой, но с остервенением толкает его Тэхен, меч не опуская — ободок кроваво-красный на шее барда теперь, который совсем встревоженным не выглядит. — Что хочешь ты, Тэхен? Что происходит? Думаешь ты, что я Сокджина сейчас выберу, а не Юнги? — сутулится ахилеец, меч поднимая, пока гестур фыркает с отвращением, а Сокджин глазами хлопает: — То есть вот как! — округляет глаза он наигранно, — значит, все, что между нами было, обман! — Ты — грязный ахилеец! — рычит Тэхен, — Доверять тебе было ошибкой! Ты везешь его к Медведице на смерть! Чтобы скормить ей его! — Так, значит, он все же не блатед! — хлопает в ладони Сокджин, округляя глаза от восторга, — ахилеец! Ни разу живых ахилейцев не видел! С остервенением снимает с себя маску Хосок, сплевывает затем, одежду сдвигая и метку свою на шее показывая; непривычно ему лицо свое не укрывать, боязно немного: уж не стоит Сокджину в этом плане доверять — теперь любому гестурскому посту он выдать его может!.. если выживут они, конечно. — Да. Ахилеец я. Молодой Медведь, Матерью выбранный, и ахилеец! — А ведь так это приятно — не прятать себя, а? Как же правда привлекательна! — Сокджин снова в ладони хлопает, потом на Тэхена косясь: — а с чего ты, гестур, решил, что я на его сторону встану? Наверняка, он везет этого доходягу на ужин Матери! А еще из-за него теперь объявили охоту на таких, как я! Блатеды-то, оказывается, и не при делах! А на нас охоту начали! Посмотрите-то на него! Его в Атгеире, как царя почитали! Кушанья подносили, золото обещали, омег лучших, пока мои братья в ямах прятаться должны? Скоро они кровь нашу лить будут, чтоб до него добраться, а он и не думает, что что-то не так делает! Никогда блатедов Манненвик не жаловал, хоть и маннелинги мы! А этот! Ахилеец! На нашей земле! Да еще и трусливый такой, что боится признаться в том, кто есть он такой! Ах, не только в твоей одежде стыдно ходить, но и в такой коже тоже! Снять бы ее! — Айлы скоро будут здесь, — напоминает Хосок, стараясь не слушать речей этих колких. — Мы уже почти в землях Медведицы, — склоняет голову бард, — все тут иначе происходит. Айлы-то, может, скоро и обнаружат, что телега стоит. Но хватит ли этого времени, чтобы остановить нас? Представляешь? Одна твоя голова остановит гонения на блатедов! А голову обычно очень быстро отрезать от тела можно! Раз — и нет Молодого Медведя! А у этого героя-любовника, — кивает он на гестура, — шанс появится возлюбленного спасти, которого ты к гибели подтолкнул! Не легче ли тебе просто уступить дорогу, а, Медведь? Вряд ли в живых тебя можно будет оставить, но хотя бы время Юнги подаришь: ему вообще-то каждая минута важна! Опускает Тэхен меч, когда Сокджин с благодарностью кивает ему. Темнеет мир вокруг Хосока, слабеют ноги его: если хоть один неверный шаг он сделает сейчас, то не сможет Юнги помочь! Если повезут омегу прочь от Медведицы, то не выкарабкаться ему! Ведь не знают они, от чего в действительности Хосок хочет излечить его!.. Но Снор — не его тайна. Утопший жених не за ним по пятам долгие годы ходил — не ему об этом чужакам рассказывать! Обещал он Юнги о том, что никому об этом не расскажет! Пусть даже смерть ему в лицо смотрит сейчас… — Послушайте меня… — Уже наслушался! Нужно было прикончить тебя еще тогда, у реки! Гестур с телеги спрыгивает и в атаку идет: заранее Хосок знает, что нет у него шансов против обученного и злостью объятого гестура; успевает он только блок выставить и с трудом выдержать первый удар Тэхена, в стойку встать, но не дает альфа ему ни единого шанса в атаку перейти. В восторге Сокджин позади них — усаживается на скамью он на козлах, снова в ладони хлопает, подбадривая будто: и это тоже злит Хосока! Все его злит! Все, что в этом мире есть! И злость эта ему не помощница сейчас: ведь еще меньше будто мир становится — давит он на него со всех сторон, в муравья превращает! Пусть в землях Медведицы они, но не ощущает он присутствия ее, да и не хочет ощущать: если она являться всякий раз будет, когда ему тяжко, то как он считаться Молодым Медведем может? Прав тогда будет Сокджин — будет стыдно в этой коже слабого труса ходить! Только снять ее! Сам он должен выкарабкаться из положения этого, сам их должен одолеть, переубедить — если надо и… убить! Не только тот решение о смерти принимает, кто приносит ее, но и тот, кто в решающий бой вступает! Сжимает Хосок рукоятку меча, вспоминает все то, чему его Тэхен успел обучить; бывали у них бои тренировочные, но всегда был осторожен гестур, чтобы всей своей техники и стиля не выдать, потому не знает, Хосок, чего ожидать ему от воина, который сейчас совсем на безумного походить начинает. Сходятся их мечи, скрипят, пытаясь друг другу глотки перегрызть, но расцепляются потом. Кипят в Хосоке чувства медвежьи, от которых кажется ему, что шерстью густой он покрываться начинает; сжимает он губы, клыки свои ощущая, которые до крови губы кусают, потом новый удар наносит, но усилие его любое — для Тэхена все равно, что смешок детский — это тоже злит. — Быть может, если расскажет Молодой Медведь всю правду гестуру, то и не придется его убивать?.. — замечает Сокджин, ногти свои рассматривая: будто не веселит его уже битва, только скуку наводит! — Не буду я его слушать! Язык у него ядовитый! Только врать он и может! — каждое слово свое Тэхен ударом меча сопровождает, загоняя Хосока к дереву толстому, от которого отступить тот не сможет, — всю жизнь он лгал, кто он такой! Лгал! Лгал обо всем! — Да! Лгал! Но только, чтобы выжить! — отвечает Хосок, размахиваясь, — я просто жить хотел! Как все хотел просто жить! Я не собирался причинять вам зла! — Но причинил! — замахивается Тэхен, по дереву попадая — пригибается Хосок, меч в гестура направляя, но уворачивается тот, шипеть продолжая. — Все это бессмысленно, Тэхен! Послушай меня! — И не подумаю! Больно Хосок упирается спиной в широкую сосну за собою, понимает вдруг, что не убежать ему теперь! Раскрываются широко глаза его, когда видит он, что Тэхен в него смертельный удар направляет; замирает альфа, слыша, как кровь у него под кожей замедляется, и невыносимо страшно становится: не может он умереть, пока обещанье свое не исполнит! — Это Юнги! Это Юнги меня спас! — кричит Хосок, замечая, что вздрагивает рука гестурская и замедляется, — это он спас меня, Тэхен! Он меня выходил! Он… он был со мной, пока я меж двух миров был! Знаешь ли, почему?.. — Замолчи! — Знаешь, почему он в Длинный Дом ходил, но никогда с тобою не танцевал и ни с каким другим альфой? Ты в Дом Длинный ради него приходил? А он ради кого?.. — Закрой рот! — А отчего он ходил за рыбой на отшиб? И почему, когда он узнал, кто я такой, не привел он меня к ярлу Сигурду? Почему он пошел за мной, пусть это и предательство родины означало? Не говорит больше Тэхен — кричит громко, меч с силой в Хосока направляя. Скрип страшный на весь лес раздается и трещит и дерево само, когда раскрывает альфа глаза и видит, что прямо над ним острие намертво в дереве застревает. Красно лицо беловолосого Тэхена, и грудь его быстро вздымается, пока прожигает он своим взглядом дыры в Хосоке, который так и не смог ни одной атаки совершить. Подкашиваются ноги его, и обмякает он на земле, но всю решимость оставшуюся он в голос направляет: — Потому что, Тэхен, он свой выбор сделал. Когда решил спасти меня. Когда решил укрыть меня. Когда пошел за мной.Я его выбор, — с горячестью произносит Хосок, видя, что работает его тактика; сказала айла: «мягкость губит». Альфе всего-то нужно было надавить на самое мягкое место Тэхена — там, где у него чувства к Юнги сидят. — И тебе не изменить его выбора. Мне тоже его не изменить. Посмотри мне в глаза и скажи: уж и впрямь я могу отвезти его к Медведице для того, чтобы она его выпотрошила?.. Того, кто спас меня? И спасает каждый день? «Того, кого я тоже выбрать хочу. Того, кого я тоже выбрал». — в мыслях добавляет Хосок. — Но… но… — он отводит взгляд, закрывая глаза, — он… он сказал… и ты!.. — Ядовитый язык… — Хосок сглатывает, — нельзя ему верить сейчас. Если бы у Юнги болело тело, я бы отвез его к лучшим лекарям, да я бы… — он на ладони свои смотрит, которые излечивать могут, но не произносит этого. — Но не тело у Юнги болит. То, что ни одному целителю не исцелить. Только Медведица может… — Ответь мне, — сглатывает Тэхен, — для чего вам нужно было идти к Медведице. Еще тогда… когда… я только разыскал вас… вы же сказали мне, что… — Ложь может убить! — поддевает Сокджин, все еще сидя на козлах, — мне он сказал, что от уродства избавиться хочет и любви своей добиться! А если так посмотреть, то все уже есть у него!.. — Замолчи! — прыскает Хосок, — это… не моя тайна!.. Его. Я… не вправе… не могу!.. — Ложь не только тебя убить может, глупый! — добавляет бард. Выдыхает Хосок, собираясь говорить начать: все же и Тэхен на многое ради Юнги пошел! Не успевает он рта раскрыть, как вываливается тело омеги из телеги; встает Юнги на четвереньки, с тракта к траве отползая — сразу срывается гестур к нему, коснуться желает, но почти шипит на него омега, из прикосновений вырываясь. Падает сердце Хосоково: пока они занимаются бессмысленным этим выяснением отношений, Юнги с каждой минутой все хуже становится! — Юнги… — не понимает Тэхен, склоняясь над ним. — Не трогай! — отмахивается, — ты даже этого сделать не смог! Уйди! — Но… — Ядовитый язык… — напоминает Хосок, рядом становясь, — Тэхен… я… Сокджин к ним приближается, рядом вставая — тогда и начинает Юнги тошнить. Скручивает омегу пополам, но не еда из него выходит — черное что-то… зловонное… рекою пахнущее. Почти делает к нему шаг Хосок, но приостанавливает его Сокджин, за рубаху его придерживая: — Ах! Все еще хуже, чем я подумать мог! — Ты знал… — Хосок выдыхает, на барда гляля, — конечно, ты знал. Как много всего ты знал? — Говорю тебе: ты еще слишком юн и глуп, альфа! Ты действительно думал, что мозгов у меня настолько мало? — Сокджин глаза закатывает, — я знаю все! Ха! — Объясните. Объясните мне, что происходит, — зеленеет Тэхен, не смея шевельнуться, и тогда выдыхает Хосок, голову опуская: — Должен помнить ты Снора… — Снор… тот, кому обещан Юнги был. В реке по весне утонул… — Тогда… тогда сказал я тебе, Тэхен, что Юнги мой должник, что заставил я его идти со мною, но не так это. Это я должник Юнги, — на гестура он смотрит, — и все, что делаю я сейчас, это возвращаю ему долг. Как видишь… получается паршиво, — ногою он камень пинал, — не покинул Снор людской мир. С момента смерти своей и до текущего… он всегда рядом с Юнги. Вот, что пообещал я ему, Тэхен. От глока его избавить. Я правда… Медведь Молодой. Значит это, что я уже был у нее однажды и однажды уже бросал ей вызов. Потому должна она меня выслушать и помочь. Не мог я раньше этого сказать… не мог. — Но… что с Юнги происходит сейчас?.. Это… проклятье?.. — Почему вы все такие недалекие? — Сокджин руками вскидывает, к Юнги приближаясь, — вы только тело его видите, но Юнги внутри нет! Кивает Хосок: — После произошедшего в доме с зеркалом, не с Юнги мы разговариваем. Со Снором. Он теперь внутри тела этого.