Эстетика отвратительного

      — Хочешь посмотреть? — как бы невзначай поинтересовался Дазай, вытягивая новое лезвие из упаковки.       Достоевский ничего не ответил. Не было ни отказа, ни согласия. Он просто сел на пол, прислонившись спиной к бортику ванны и обреченно вздохнул. Федор уже давно смирился с тем, что Дазай никогда не перестанет, и на его теле будут появляться все новые и новые порезы. Возможно, Достоевскому этого не хотелось бы, но он не имел права указывать. К тому же Дазай все равно бы его не послушал.       Осаму снял брюки и тоже сел на пол. Он размотал старые бинты на правом бедре, провел пальцами по старым шрамам и порезам, оставленным совсем недавно. Они еще не успели зажить, но уже покрылись коркой. Впрочем, прямо сейчас поверх них появятся новые раны, и кожа не заживет никогда. А даже если и заживет, то переплетения шрамов все равно будут вечно напоминать о саморазрушении и, граничащем с ним, сумасшествии.       — Может обработаешь хотя бы? — предложил Достоевский.       Дазай отрицательно покачал головой. Федор искренне не понимал, как Осаму до сих пор не умер от заражения крови. Казалось бы, это должно было случиться уже очень и очень давно, но смерть, словно издеваясь, обходила Дазая стороной.       Лампочка на потолке моргнула и погасла, но после свет зажегся вновь, не особо, к сожалению, спасая ситуацию. В ванной комнате было мрачно и сыро. Старая кафельная плитка потрескалась и кое-где отвалилась. В углу на потолке виднелась плесень, а где-то под умывальником постоянно капала вода. Ужасная обстановка, но она прекрасно подходила для того, чтобы опуститься на самое дно.       Дазай откинул челку со лба и согнул ногу в колене. Присмотрелся к израненной коже, словно решая, где стоит сделать новый порез. Однако, так и не найдя чистого места, просто провел лезвием в том месте, где только начавшая заживать рана, пересекалась с особенно глубоким шрамом. Пока не сильно. Сперва на коже возникла лишь тонкая красная линия, кажущаяся черной в приглушенном освещении, после на ней выступили такие же черные капли крови. Черные, как душа Дазая.       Осаму улыбнулся. В этой улыбке читалось некое удовлетворение, будто он почувствовал себя по-настоящему живым. А Достоевский понял, что не дышит.       Он неоднократно становился свидетелем подобного, но каждый раз был как первый. Сначала появлялось недоумение, потом отвращение. Те места, где Дазай резал себя, действительно вызывали отвращение, но оно было завораживающим настолько, что Федор не находил в себе сил отвести взгляд. После отвращение никуда не уходило, но к нему прибавлялось удовольствие. Достоевский признавал — ему нравилось смотреть, как лезвие оставляет порезы на коже Дазая. Имелось в этом что-то ужасающее и даже шокирующее, но такое притягательное. И дело даже не в крови или боли, что Осаму причинял сам себе. Федору нравилось, что Дазай позволяет ему увидеть нечто очень личное и сокровенное, интимное.       Дазай провел лезвием по коже еще раз. Теперь порез оказался глубоким. Кровь тут же стекла по бедру и крупными каплями упала на серую плитку. В комнате было настолько тихо, что звук показался оглушительным. Либо же это капала вода под раковиной. Достоевский так и не понял.       Следующий порез. Дазай зашипел от боли и прикусил губу, но он не был намерен останавливаться. Еще слишком рано. Его глаза блестели пьяно и нездорово, демонстрируя все то безумие, что крылось у него внутри. На висках выступили капли пота, а улыбка стала еще шире. Руки дрожали.       Очередной порез.       Достоевский никогда не спрашивал у Осаму, зачем тот это делает. Он прекрасно все понимал и не понимал вообще ничего одновременно. У Дазая была потребность в саморазрушении, что-то, что поможет избавиться от ненависти к миру и самому себе. Дазай нашел утешение в порезах на коже. И в Достоевском. Федору, по крайней мере, хотелось в это верить.       Трясущейся рукой Дазай вновь вонзил лезвие в бедро. Обычно он предпочитал все делать быстро, но теперь зачем-то двигал лезвие излишне медленно. Так иронично, учитывая, что Осаму ненавидит боль. Даже рассмеяться захотелось.       Еще один порез был оставлен быстрым взмахом руки. Кровь размазалась по ноге. На полу теперь образовалась целая лужа, в воздухе повис резкий металлический запах. Затекая в стыки между плитками, кровь добралась до места, где рука Достоевского касалась пола. Федор дотронулся до нее кончиками пальцев. Еще теплая, но очень скоро она перестанет быть таковой.       Сколько порезов было после, Достоевский не считал. Дазай просто резал себя, и резал, и резал. Периодически он смахивал с ресниц слезы свободной рукой. Эти слезы не имели ничего общего с эмоциями, являясь лишь естественной реакцией организма. На губах Осаму по-прежнему виднелась улыбка, и она становилась все более и более удовлетворенной.       Прямо сейчас Дазай казался таким красивым и таким настоящим. Он не пытался казаться кем-то другим, казаться нормальным, не шутил и не болтал всякую ерунду. Он был самим собой. Человеком, который не нашел другого способа справиться со своим отчаянием.       Достоевскому нравилось видеть его таким, но отчасти это пугало. Слишком открыто и искренне. Федору куда проще было видеть того Дазая, который постоянно наигранно смеется и говорит о самоубийстве. Только вот сейчас Осаму не пытался умереть. Он делал это ради того, чтобы жить.       Дазай устало уронил руку с лезвием на пол и глубоко вздохнул, откинув голову назад. Наверное, у него уже начала кружиться голова от потери крови.       Достоевский, набравшись смелости, пристально посмотрел прямо на порезы. До этого он лишь мельком бросал на них взгляд, предпочитая смотреть на лужу крови на полу или лицо Осаму. Вид израненной кожи будоражил какие-то низменные чувства. Федор пододвинулся ближе, осторожно, словно боясь задеть раны, дотронулся до бедра Дазая. Пальцы испачкались в теплой липкой крови, и их тут же захотелось вымыть. Или не мыть никогда.       Поднеся руку к собственным губам, Достоевский провел языком по пальцам. Вкус крови казался омерзительно-невероятным. Хотелось еще.       — Тебя это заводит? — усмехнулся Дазай, прочитав во взгляде Достоевского абсолютно ненормальное желание.       Осаму положил руку на затылок Федора и склонил его к себе. Достоевский мог бы отказаться, но потребность, действительно ненормальная, взяла над ним верх. Все происходящее не заводило его в том смысле, в котором, возможно, имел Дазай. Это было нечто куда более глубокое и безумное. Достоевскому казалось, что прямо сейчас он может коснуться души Дазая, такой же израненной и не имеющей шансов на исцеление, как его кожа. И он коснулся. Провел языком сначала просто по кровавым подтекам, а потом дотронулся до пореза, отчетливо ощущая его ровные края.       Где-то на задворках сознания мелькнула мысль о том, что это негигиенично. Впрочем, было совсем не до этого. Огонь растопил лед в сердце, и это было одно из самых невероятных чувств, что Федору когда-либо доводилось испытывать. А потом стало мерзко, но он все равно не отстранился, продолжая вести языком уже по следующему порезу.       Дазай вновь усмехнулся, но теперь это была та самая усмешка, свойственная его ненастоящей личности. Желание продолжать тут же пропало. Достоевский отодвинулся бы, если бы Осаму не вцепился пальцами в его волосы, не давая сделать этого. Федор посмотрел на него снизу вверх.       — Забавно, — сказал Дазай. — Ты сейчас находишься у меня между ног, и штанов на мне нет. Выглядит так по-блядски.       — Заткнись, — потребовал Достоевский, и все же отстранился, наплевав на то, что Дазай вырвал у него какое-то количество волос.       Федор поднес руку к губам, намереваясь стереть кровь, но Дазай сделал это поцелуем. Потянувшись к Достоевскому, он накрыл его губы своими. Этот поцелуй ознаменовал последние мгновения концентрированного безумия. Такого, что дарило самое настоящее наслаждение. Оно было как чистые наркотики, как смерть и как жизнь, как что-то, находящееся за гранью добра и зла. Хотелось, чтобы оно никогда не заканчивалось, но допускать этого было нельзя. Хорошего по чуть-чуть, так сказать.       Достоевский оттолкнул Дазая и все же вытер губы тыльной стороной руки. Теперь, словно протрезвев, он посмотрел на все иначе. Понял, что то, что Дазай сделал со своей ногой — просто ужасно. Однако Осаму, кажется, не планировал останавливаться. Он вновь поднес лезвие к коже, но Федор перехватил его руку, твердо приказав:       — Хватит.       Достоевский забрал у Дазая лезвие и, поднявшись на ноги, выбросил его в мусорку, после чего взял аптечку, лежащую в шкафчике над умывальником.       — Фу, какой же ты скучный, — фальшиво возмутился Осаму. — Больше не буду заниматься этим при тебе.       Они оба понимали, что будет. Потому что ему тоже нравится. Потому что демонстрировать свою слабость единственному человеку на земле, который способен тебя понять, порой бывает намного лучше, чем секс, чем алкоголь, чем что-либо иное. Настоящее удовольствие и настоящее безумие.       Никак не комментируя свои действия, Достоевский сначала вытер кровь, после начал протирать порезы куском ваты, смоченным в антисептике.       — Ай, больно! — вскрикнул Дазай.       — А резать себя не больно?       Это был риторический вопрос.       Руки Федора дрожали, в ушах отдавался стук сердца, напоминая о пережитом удовольствии. Но он все равно заставил себя тщательно обработать порезы Дазая и обмотать его ногу свежим бинтом. После он помог ему подняться, довел до кровати и уложил, почти заботливо накрывая одеялом.       Уснуть — это единственное, что сейчас нужно было Осаму. Его глаза, совсем недавно блестевшие столь ярко, теперь казались затуманенными. Достоевский искренне обрадовался, когда Осаму их закрыл и начал дышать ровнее, кажется, засыпая.       Федор осторожно присел на край кровати, запустил пальцы в непослушные волосы Дазая, погладил его по голове. Во рту все еще ощущался соленый привкус крови. И это было мерзко. Так же мерзко было видеть, как Осаму режет себя. Так же мерзко было гладить его по голове и быть с ним, несмотря ни на что. А все потому, что такие, как они, лишь в самых отвратительных вещах были способны разглядеть настоящую красоту.