Натурщик, или красота - убойная сила

Юра не лгал. Быть смирным он умел всегда. Он не шумел в битком набитой приемной в поликлинике, не ерзал на уроках, и прилежно играл гаммы, а затем этюды, а затем фуги и сонаты на черниговской “Украине”. Он терпеливо стоял в очередях за хлебом, молоком и детским питанием для соседки. И он не путался под ногами когда у родителей были гости, за что имел привилегию присутствия, пусть и молчаливого, на тахте. Когда малознакомые дяди и тети расспрашивали его про успехи в школе, он вежливо докладывал про свои пятерки. Если веселящиеся гости агитировали его встать на стул и продекламировать басню Крылова или “За сонцем хмаронька пливе”, делал и это. Декламировал он плохо, не размеренно и певуче, как следовало, а отрывисто и чересчур эмоционально, слишком вкладываясь в представление, которое запрашивалось для проформы. Зато потом, под бурные аплодисменты, можно было сесть обратно на тахту и продолжать подслушивать взрослые разговоры. Он не роптал при переездах, спокойно ложился в больницу на лечение, и даже отца хоронил без слёз - впрочем, когда через год умерла и бабушка, он плакал навзрыд. После школы и трех лет в Суворовском училище - покойный отец всегда пророчил своему серьезному, собранному сыну карьеру военного врача - Юра, неожиданно для мамы, не стал поступать в Военно-медицинскую академию имени Кирова в Ленинграде, а пошел служить по весеннему призыву. И хотя советская авантюра в Афганистане подходила к концу, - его призыв совпал с началом вывода войск - военная машина забросила его в "афганскую учебку" в городе Мары (“Есть в Союзе три дыры: Теджен, Кушка, и Мары...”). Пару месяцев Юра учился на электрика-дизелиста, бегал бесконечные кроссы и совершал марш-броски в ОЗК на пятидесятиградусной жаре. Наверно, он бы так и прослужил все два года, если бы не случай. Видимо, кто-то наверху извлек какие-то полезные уроки из афганской бодяги, потому что вниз спустилось волеизъявление начальства готовить снайперов, если не для этой, уже просранной, войны, так для следующей. В Юриной части для пробы в коридор набилась толпа. Ждали час, полтора, два. Сначала все галдели, хвастаясь меткостью и кучностью своей стрельбы; постепенно галдеж сменился ворчанием, потом руганью; а потом все плюнули и разошлись на обед. Через два с половиной часа, из кабинета вышел невысокий майор - не их майор, а какой-то чужой, - и окинул взглядом пустой коридор. У стула с книгой стоял навытяжку Юра. Он был один. Новая военно-учетная специальность подходила Юре великолепно. Непьющий, некурящий, он был тих и невозмутим - все яркие детские эмоции и переживания остались далеко позади. Инструктора не могли нарадоваться на его терпение и усидчивость. Он мог лежать часами обложившись камнями, на дневной жаре и в ночном холоде, сливаясь в единое целое с винтовкой Драгунова и медленно потягивая из единственной фляги под боком настой из верблюжей колючки. Его пульс редко превышал 45 ударов в минуту, и он с легкостью стрелял между ударами сердца. А главное, он быстро научился просчитывать на лету дистанции, углы и векторы, делая в уме все нужные поправки на движение мишени, направление ветра, колебание прогретого воздуха, и другие переменные. К осени, даже генералам стало ясно, что отвод войск из Афганистана придётся приостановить: моджахеды минировали дороги и атаковали отходящие колонны. Перистальтика военного движения опять развернулась. Для подавления позиций моджахедов ввели ракетчиков. Для разминирования дорог, саперов. А для прикрытия отходящих, снайперов. Так Юра стал одним из последних советских солдат ушедших "за речку". Здесь он быстро освоил другие премудрости своей профессии: как шить маскировочные халаты для пустынной местности из ветоши и мешков; как коптить стекло прицела, чтобы не бликовало; как совершать техосмотр боеприпасов не только на глаз, но и на слух, в темноте; как быстро перемещаться после каждого выстрела. Здесь же он научился подавлять рвотные спазмы от вида размозженных черепов, простреленных глазниц, и разнесенных минами конечностей. И заодно понял: военным врачом он не станет никогда. Через несколько месяцев, последние советские войска пересекли "мост дружбы" обратно на территорию Союза. Юру вернули в Мары и предложили место инструктора по стрельбе в школе сержантского состава. И так в 8й окружной ШСС он честно доработал до дембеля, растолковывая "шурупам", с какого конца браться за автомат. Вокруг нарастал хаос политической неразберихи и финансовых сокращений и без того скудного обеспечения. Все вокруг коммуниздили военное добро, уже даже не стесняясь. Поколебавшись, Юра тоже прихватил сувенир при отъезде: бесшумную спецназовскую ВСС, то есть "винтовку снайперскую специальную", которую ему подвезли по большому блату для последних приграничных заданий. Не потому, что это была его любимая из всех его винтовок - он привык к добротной, надежной и дальнобойной СВД, пусть даже и с четырехкратным прицелом-"веслом" - а потому, что "Винторез", как его называли ГРУшники, разбирался на три узла и легко упаковывался в неприметный чемоданчик. Вернувшись в пустую криворожскую квартиру, Юра спрятал чемоданчик под кровать и поступил в горнорудный. Он уже проходил практику в шахте, когда из Болгарии в слезах позвонила мама. Как это часто бывает, ее новый муж слинял вскоре после страшного диагноза, оставив ее одну на съемной квартире и почти без средств. Юра купил ей билет домой. Дома выяснилось, что медицина в стране была бюджетной только в теории; в реальности диагноз рака молочной железы третьей стадии подразумевал занос хабаря врачам, хирургам и нянечкам за каждую из процедур, не говоря уж о дефицитных лекарствах. Хотя Юра имел привычку откладывать деньги каждый месяц, мамина болезнь быстро съела его скромные сбережения. Он устроился на две смены и исправно тянул сыновний долг, пока на шахте платили зарплату. Но пришел месяц, когда зарплату не выдали. Не выдали ее и на второй месяц, и на третий. Юра оброс долгами. Мама больше не могла подрабатывать, торгуя на барахолке, и целыми днями лежала дома в депрессии перед бывшей гордостью советской семьи телевизором “Радуга”. Юра начал работать в городе - сначала электриком, потом кем придется. Денег едва хватало на еду и болеутоляющие препараты. И тут ему наконец повезло: он пристроился на работу могильщиком. Похоронная индустрия, в отличие от других, расцветала: постоянные бандитские разборки в городе между группировками обеспечивали надежный поток клиентов. Юра копал могилы в две смены и наблюдал за нескончаемыми процессиями хоронящих друг друга братков. Тихой, серой тенью, он скользил среди памятников, не привлекая к себе взглядов. Изредка его подзывал к себе какой-нибудь родственник или друг, из тех, что “выбились в люди” и пришли лечить душу, исповедуясь перед давно забытым мертвецом, и совал мятую купюру с угрюмой просьбой: “Слышь, помоги найти…” Юра помнил всех. Так Юра познакомился с людьми в малиновых пиджаках и с золотыми цепями на шее напоминающих по размеру корабельные - и этих людей очень заинтересовала его военно-учетная специальность. Юра и сам не знал, почему до сих пор не загнал свою винтовку. Должно быть, сыграла роль его природная осмотрительность и привычка мастера беречь свой инструмент. Так или иначе, просчитав все свои доходы, расходы и варианты, он согласился. За свое первое задание Юра заработал больше, чем за два месяца махания лопатой. Мзда за устранение толстого, неповоротливого лидера ОПГ “Болиды” разом покрыла текущий курс материнской химии; к тому же, Юра погасил все долги соседям и друзьям семьи, полностью восстановив свою кредитоспособность. Он ждал мук совести, бессонных ночей, терзаний и потери душевного покоя, но ничего этого не было. Лидер Болидов не приходил к нему во сне и не попрекал его пятном мозгов и крови на асфальте перед модным китайским рестораном “Луна и Дракон”. Он был движущейся мишенью, и, после корректировки на ветер, стал мишенью неподвижной. Наверно, у меня нет души, подумал Юра, безрадостно пересчитывая стодолларовые купюры за обеденным столом. Значит, надо ставить себе какие-то твердые моральные рамки. Его рамки оказались просты: он брал заказы только на себе подобных. Те, кто хотел расширить возмездие до семей, любовниц, домашних животных или случайных свидетелей, получали вежливый отказ и заносились в специальную книжечку, которую Юра хранил вместе со складной винтовкой, в чемоданчике, похожем на экипировку электрика. Так прошел год. Те, кто первыми ввели его в мир заказных убийств, сами пали от чужих рук. Теперь Юру никто не знал в лицо. Связаться с ним можно было только через специальный почтовый ящик. Заказы приходили довольно регулярно; даже после просеивания их через сита около-моральных рамок, адекватной оплаты и благонадежности клиента, оставалось более чем достаточно. Между заказами Юра по-прежнему работал электриком и, хотя отказывался пить с сослуживцами, ссылаясь на кодирование и больную печень, умел притвориться своим в рабочей компании. Удовольствия эти посиделки ему не доставляли никакого, но он дорожил своим образом неказистого парня-работяги, электрика третьего разряда, который болел за "Шахтер" и иногда калымил на кладбище. Глаз правоохранительных органов скользил поверх него, не видя в упор. Дела шли в гору. Юра отправил маму долечиваться в Киев под присмотром родственников. Он регулярно слал ей деньги, все время обещая навестить, но всегда откладывая на потом. Но на Новый Год он приезжал исправно, и мама гордо водила его чаевничать по соседкам, где Юра покорно жевал дешевое печенье и краснел до ушей. Помимо праздников, виделись они редко - когда Юра бывал в Киеве по делам, последнее чего ему хотелось, это пересечься с мамой. Она довольно часто звонила ему, и он давал ей выговориться о всех огромных невзгодах и мелких радостях ее жизни. Но когда разговор заходил о нем самом, на линии воцарялось неловкое молчание. Мама никогда не спрашивала Юру о работе, и он подозревал, что она о чем-то догадывалась. А кроме работы, говорить ему было не о чем. Друзей у него не было; жениться он не собирался. Даже будь он откровенен с ней о своих настоящих наклонностях, ему было бы нечего рапортовать. Никакие романтические отношения, а уж тем более с мужчинами, не могли вписаться в его новую жизнь. Случайных связей он стеснялся, да и брезговал, лишь иногда вспоминая с тоской свой единственный поцелуй в армии с симпатичным местным парнем, с которым они разделили косячок "чуйки". Впрочем, парень быстро вспомнил, что он не пидорас, и наивно попытался дать Юре в морду. Этим поцелуем начались и кончились все его любовные похождения.