Натурщик, или красота - убойная сила

Знай Дима тогда осенью, что сводка Хорька о трех горе-гопстопперах и дерзком граффитере заимеет такие последствия, молчал бы в тряпочку. Но история была прикольная, а шеф был падок на курьезы из милицейских сводок; к тому же, в тот вечер он хандрил. Вот Дима и пересказал ее за ужином - на свою голову. Сначала челюсть шефа замедлила действие. Потом он совсем перестал жевать свой эскалоп и уставился куда-то в скатерть. А затем, даже не дослушав Диму, выхватил мобилу, набрал Хорька сам и приказал немедленно доставить нарушителей обратно на место происшествия - прямо из обезьянника, куда их замели за нарушение общественного порядка нецензурными воплями. - Ты свой допрос закончил, теперь моя очередь, - говорил шеф в телефон, когда они уже мчались к Воздвиженке. - Да, всех троих. …Хоть под конвоем, хоть под шманвоем, хоть тушкой, хоть чучелом. …Много будешь знать, скоро состаришься. …Да ну? А знаешь, отчего еще люди быстро старятся? Оттого, что живут на одну зарплату. Хочешь снова на семьдесят баксов в месяц жить? …Вот и шевелись. Допроса, учиненного Санычем Дима не понял. Ясно было только одно: между ним и этим мутным “Тимом” было что-то в высшей степени незаконченное. Грохнет, подумал Дима тогда с досадой. Не то, чтобы он не доверял способности шефа грохнуть кого-то без последствий для себя и своих (а значит, и для Димы). Просто в последнее время жизнь у них как-то устаканилась. Никто не посылал к владельцам всяких ОАО бандитов с утюгами, требуя продать контрольный пакет акций. Никто не отдавал приказов организовать транспорт стремных, наглухо завернутых в брезент грузов к какому-нибудь заброшенному донецкому шурфу. Максимум, подбросят дохлого кота на кухню зарвавшемуся журналюге. Все шло чики-пуки: строительная компания строила, рекламщики снимали клипы, бухгалтеры подделывали накладные и мухлевали с налогами. Словом, все было почти как в Европе. И вот на тебе. Звоночек из прошлого, и шефу словно вожжа под хвост попала. Имея всего лишь показания от потерпевших и граффити - элегантный стилизованный папоротник, - шеф вскоре вычислил не только где тусовался его “Тим”, но и с кем. Перспектива выйти на старого не то врага, не то соратника, делала его щедрее обычного, и на порядок изобретательней. Впрочем, ко дню вернисажа, Дима уже и сам сгорал от любопытства: наконец-то и он увидит эту странную личность, из-за которой шеф уже две недели то перебирал домашний арсенал, то нервно наматывал километры на беговой дорожке. Друзья “Тима” произвели на Диму впечатление обычных ребят из хороших семей. Особенно он отметил блондинчика с огромными, анимешными глазами и широким подвижным ртом. Был он, правда, слегка прыщавый и недозрелый, но и в этом была своя пикантность. За версту было видно, что парень без комплексов - таких легко раскачать на отсос за десять баксов и дорожку кокаина. Тем более, что работа его тоже наводила на определенные мысли: обнаженный греческий воин с шикарными мускулами. Надо будет взять у него телефончик, когда других рядом не будет, подумал Дима. А вот самого “Тима” - Юры, как оказалось, - не было. То есть, он был, но все время где-то не в поле Диминого зрения. Не нашел его и сам шеф, хотя обшарил всю академию снизу доверху. Что это значит, Дима не успел додумать. Ивент уже шел к кульминации, когда, прервав на полуслове свой светский треп с ректором, шеф вдруг извинился и ринулся вниз по лестнице, как будто у него прихватило живот. Дима проводил его взглядом, но не последовал - все-таки кто-то из учредителей должен был присутствовать при награждении. Да и вдруг это действительно был “позыв на низ”?.. Осмотрев с администрацией и VIPами из шоубизнеса отобранные работы, отработав вручение призов, и отскучав длинную и слегка заплетающуюся речь ректора (“Мистецтво - це та амброзія, споживаючи яку країна залишається вічно молодою. Тому я бажаю і нам усім і нашим меценатам частого спозивання… споживання... цієї амброзії…”), Дима обнаружил, что прошел уже почти час, а шеф так и не вернулся. Более того, спустившись вниз, он не обнаружил ни его, ни охраны, ни машины. Пришлось добираться до хазы на такси и сгонять со своей кровати развалившихся там Гельмана и его новую “подругу”. Наутро, шеф имел задумчиво-одухотворенный вид, как будто съел вчера высококачественную марку с кислотой и открыл для себя какую-то вселенскую истину. - Так он его нашел? - спросил Дима Шуру, который тоже ходил со сложной харей. - Нашел. - Ну и?? - Что, и? - Так ты его видел?! - А-а... Ну, можно сказать, видел, - загадочно ответил Шура. - Ну и что? Шура пожал плечами, а затем слегка нахмурился и помотал головой. После этого, про Тима словно забыли. Дима уже позволил себе надеяться, что шеф “закрыл гештальт”, когда на порог дома на Мичуринской заявился похожий на разнорабочего мужик в разваливающихся кроссовках и в брезентовой куртке поверх толстого свитера. - Прошу любить и жаловать: Юрий Максимович Тимошенко, - представил мужика Саныч, сияя как начищенный пятак. - Наш новый консультант по секьюрити. Дима был готов поклясться, что где-то уже видел Юрия Максимовича Тимошенко, но никак не мог припомнить, где именно. Был он среднего роста, мордаст и черняв - то ли татарин, то ли вообще чурка. Носил тряпье: как оказалось, шмотки в которых он заявился в первый день были не конспиративным прикидом, а его настоящей ежедневной одеждой. И еще было у него какое-то особенно кислое ебало, даже по постсоветским меркам. Как будто ничего хорошего человек в этой жизни не видел и не предвидел - что вполне могло быть и правдой. Чем-то он напоминал Диме одного его бывшего одноклассника. Ботан, олимпиадник, даже на переменах с книгой сидел; никогда не поднимал руки на уроках, но всегда все знал, если вызывали к доске. Понятное дело, чморили его всем классом. В седьмом он куда-то перевелся и почти стерся из памяти, лишь иногда покалывая Диму в худо-бедно, но отрастающую с возрастом совесть. Подумав, Дима понял, в чем консультант и чудик были схожи: оба избегали смотреть людям в глаза. Больше всего ему не нравилось, что в присутствии Юрия Максимовича, шеф начинал заметно нервничать, как будто этот чувак приперся, чтобы получить с него какой-то должок, который шеф не мог отдать, а мог лишь выплачивать проценты, и то через раз. В какой-то момент, Диме даже пришла в голову мысль, что “Тим” - его сын, продукт бурной молодости, вернувшийся наконец под папино крылышко. Но во-первых, тогда бы Саныч просто купил ему квартиру, тачку, и дорогого шмотья, не нагружая ответственной должностью. А во-вторых, никакого сходства между высоким импозантным породистым шефом и коренастым чернявым консультантом не наблюдалось. Ясно было однако, что ухо с ним нужно было держать востро. Вон Леха не принял его всерьез, пошутил с ним пару раз, и остался, считай, без руки. Какая это рука теперь, если не согнуть не разогнуть? А ведь был когда-то легкоатлет, медалист по толканию ядра (1988 Будапешт, серебро, 21.08 метров; ‘89 Гаага, бронза, 21.01 метр). А теперь он кто? Калека, у жены на шее сидит… Как-то раз после ложной тревоги (опять гребаная сигнализация замкнулась ночью), Юрий Максимович обошел дом, затем еще раз, и вдруг потребовал сетку от комаров. - Каких комаров? - опешил Дима. - Обычных, - съязвил консультант. - Которые летают и кусают. - Зачем?... - Разбуженный в три часа ночи Димин мозг отказывался включаться. - Надо! - прикрикнул консультант и опять пустился вокруг дома, как кот ученый вкруг дуба. Когда он отошел, за спиной вдруг послышался свирепый голос шефа: - Запомни раз и навсегда, Димочка: когда Юрий Максимович дает тебе указание, ты не переспрашиваешь, и не зачемкаешь, а берешь под козырек и исполняешь в темпе бегом. Понял, пидор ты гнойный? Думаешь, ты тут незаменим? На твое место давно очередь длиной в километр! И шеф пустился догонять свое чумазое сокровище. - Вот ведь гад, - сетовал Дима вечером, сидя у барной стойки в Биг Бое. - Свалился как снег на мою голову, шефа против меня настроил… - А ты его подсиди, - хихикнул Гельман, допивая май-тай и заедая его ломтиком ананаса. Молчаливый и по-западному старательный Майк тут же поставил перед ним следующий. - Как же, подсидишь его, - буркнул Дима. - Он всех как будто в гипнозе держит. Бабло сосет, как я не знаю, а сам целый день херней занимается. Смотрит какие-то бумаги, газеты читает, к охране придирается. Расписание мне путает, машину по всему городу гоняет. И главное, что бы он ни учудил, шеф ему только кивает всегда, мол, действуй, Маня. Черт знает что творится… - Ну, напои его. - Не прокатит. Он трезвенни-й-ик! - Дима икнул и осуждающе скривился на свой бокал сухого красного. - Коммунист, бля, из светлого будущего. Охрана Туборг и Хенесси из холодильника весь день таскает, а он воду из чайника хлещет. - Ну, подбрось ему чего-нибудь, чтоб наверняка. - Уже было. Я ему наш золотой “паркер” в сумку положил. А он, сука, перед уходом провел ивент… ивент, на… инвентаризацию! Нашел и сдал шефу. И еще сказал, мол, спасибо, за порыв души, не надо, вы мне и так хорошо платите. Шеф знатно прифигел. Я тоже такой стою и морду удивленную делаю. - Тогда капни на него куда следует. Что он в криминале замешан. Дима горько усмехнулся. - Дурак ты, Гельман, и шутки у тебя дурацкие. Шеф ментам на лапу даст, а меня в лесопосадке зароет. - Ну, значит, пиздец твоей карьере, - обобщил Гельман и порнографически обсосал коктейльную вишню. - Ищи себе другого папика. - Фу, - скривился Дима. - Ты хоть знаешь, как эти вишни делают? - В смысле, делают? Это ж вишня. Их выращивают. - Ага, выращивают. А потом кладут в диоксид серы. И в гашенную известь. - Чего? Зачем? - Для отбеливания. А потом в бисульфат натрия. Для уплотнения. И только потом выкрашивают в красный цвет, сиропом с красителями. - Чего-то ты гонишь… - Гельман смачно прожевал ягоду. - Ничего я не гоню. Мне знакомый кавист рассказывал. - Кто? - Кавист. Ну, типа соммелье, только при магазине, а не при ресторане. - “Кави-ист”... Ты-то сам что за шмурдяк пьешь? - кивнул Гельман. Дима отпил из бокала, показательно перекатывая вино во рту. Мда. Не Гран Крю. Но гулять сегодня было не на что - в кармане оставалось всего пятьдесят баксов, и те причитались дилеру. - Пино нуар. - Он приподнял бокал и посмотрел на свет красных лампочек над баром, силясь засечь “винные ножки”. - Не знаю правда, откуда. - Он отпил еще. - Хм… Вишня, ежевика… Точно не французское. Калифорния?.. Прекрасное послевкусие. Нотки корицы и дуба… - Ду-уба!.. - Гельман непристойно заржал. - Михась, а Михась! Дай дуба! Бармен поставил на стол бутылку. Дима потянулся к ней, но Гельман был быстрее. - “Лєва”, - прочитал он с этикетки, давясь от смеха. - Долина роз, Болгария. - Болгария так Болгария. - Диме уже было похуй. Все одно жизнь катилась под откос. Некоторое время они смотрели на танцпол, забитый полуголыми мужскими телами, извивающимися под EDM-ремикс “I Will Survive” - Слушай, а он часом не в теме? - спросил вдруг Гельман, перекрикивая завывание Глории Гейнор. - Кто? - Ну, консультант твой? - С чего ты взял? - искренне удивился Дима. - Так ты же сам говорил, что они с этим модельером тусуются. А модельер, ты говорил, точно в теме. - Степан? Так они же однокурсники. - Ну и что? У меня много однокурсников было, я что, со всеми тусовался? А если “Тим” твой с пидором френдли, может он и сам пидор? - Не, ну это ты загнул. Степа точно из наших, но он же не ходит накрашенный и в перьях. Откуда “Тиму” знать, что он гей? Гельман пожал плечами. - Я просто к тому, что ты пропустил главный рычаг влияния. Угрожать ты ему не можешь, подкупить тоже, подставить не получается. Что остается? О тебе твой шеф знает, но ты просто секретарь… - Не просто секретарь, - поправил Дима холодно, - а личный секретарь. - Хоть личный, хоть публичный. Все одно бабья работа. На ней твой драгоценный шеф может себе позволить держать пидора. Это даже модно теперь. А вот как он отреагирует, если пидором окажется его глава охраны? А действительно, думал Дима в такси на пути домой (никого не замандил, но хотя бы не нажрался как свинья). “Тим”, конечно, про свою личную жизнь ни гу-гу. Но факт остается фактом: Степой он не брезгует. Разговаривают нормально, как приятели. А ведь Степка не шифруется особенно. Не то, чтобы он вся из себя педерастита манерная, но все же... Значит, консультант “зашквара” не боится? Положительно, здесь стоило копнуть поглубже. С этого дня, Дима взял за правило каждый день обмениваться со Степой парой слов, плавно расширяя круг тем. Сначала говорили о погоде, потом о ценах и валютном курсе, потом о проблемах на работе - нет лучше метода разговорить человека, чем дать ему излить душу. Модельер сетовал на качество тканей, на клиентов-эгоистов, не приходящих вовремя на примерки, на ломающиеся иглы. Дима сочувственно кивал, давал советы по работе с клиентами, и даже заказал для него из Чехии какие-то шибко дефицитные запчасти для швейной машинки. К весне они часто трепались на кухне за чаем и фруктами - тщеславный красавчик-модельер избегал пива и мучного как чумы. И чем ближе они знакомились, тем яснее Дима понимал, что Гельман попал в точку. В отношениях Степы и Юрия Максимовича явно было что-то нестандартное. Когда разговор заходил о друзьях, Степа охотно рассказывал веселые истории об общажных посиделках, но когда всплывало имя консультанта, его ответы становились какими-то зыбкими. Словно хотя консультант и был в их компании, но как бы и не был. Вроде и тусовались вместе, но Степа ничего про него не знал. Про Женьку знал (Евгений Хорунжий, Алчевск, сын давно и безнадежно безработного металлурга), про Вовку знал (Владимир Гриневский, сын профессора, мечтает открыть собственное рекламное агентство). А про Юру - не знал. - Он о себе не особо распространяется, - жал плечами Степа, нарезая себе очередное яблоко. - Мы вообще мало общаемся. На первый взгляд, все звучало правдоподобно. Человек вроде их консультанта никогда не стал бы откровенничать о своем темном прошлом с сопляками-однокашниками. Но что-то царапало Димину память и настаивало, что Степа врет. Врет умело, уверенно и гладко, но врет. Прозрение пришло внезапно и внеурочно. Как-то ночью в начале апреля, Дима завалился к шефу. Вернее, не к шефу, конечно, а к себе, в комнату на цокольном этаже. Хотя он и не планировал ночевать сегодня “у станка”, делать было нечего: придя домой из клуба, он обнаружил, что Гельман устроил на их съемной однокомнатной квартире оргию на четыре жопы и две видеокамеры. На такое блядство у Димы сегодня не было ни времени, ни энергии, и пришлось ловить бомбилу с досадой в сердце и бугром в штанах. Шура впустил его, скорчив недовольную рожу - видимо, кемарил у себя на раскладушке, когда Дима начал названивать на его мобильник. Дима прошел мимо него гордо задрав нос. Откуда тебе знать, бычара, почему я приехал? Может, я от переизбытка служебного рвения приехал? Может, у нас с шефом дела важные спозаранку? Тебя на цепь посадили дом сторожить, а не с Емельяном сплетничать. Как старые бабки у подъезда, ей-Богу… Личный кабинет личного секретаря располагался в самом конце дома, за сауной, спортзалом, и недостроенным бассейном. Был он тесноват, но зато особняком от других жилых помещений. Не то, чтобы Дима любил вскакивать в полшестого в дни, когда шефа пробивало на активность, и он носился по всему городу с проверками, но по-крайней мере, здесь не было соседей-алкашей, орущих до третьих петухов за тонкими стенами. Заодно можно было понежиться в сауне: шеф не считал копейки за газ и воду. Проходя по коридору мимо спортзала, Дима вдруг услышал знакомое громыхание металла о металл и глянул на наручные часы. Однако! Почти пол-третьего. Поздновато же шефа потянуло качаться… Решив, что лучше перебдеть чем недобдеть, Дима осторожно приоткрыл дверь в спортзал. - Шеф, если что-нибудь нужно, я… тут… Шефа в зале не было. В зале был консультант. Голый по пояс, блестящий от пота, золотой в приглушенном диммером свете, он выполнял армейский жим стоя, размеренно и плавно поднимая над головой штангу с четырьмя “блинами”. Несколько секунд, Дима оторопело глядел на его четко очерченную грудь, широкие плечи в черных узорах татуировок, и рельефный живот с кубиками. Наконец они встретились взглядами. Консультант опустил штангу к груди, словно его застали за каким-то непотребством, затем сделал два шага вперед и вернул ее на стойки. - Извините, - выдавил наконец Дима. Его словно приморозило бедром к дверному проему, на который он опирался. - Я думал, здесь Анатолий Александрович… - Добрый вечер, - пробормотал консультант, нагнувшись и подцепив со скамейки белое полотенце. - Вам… Вам принести чего нибудь? - Димины глаза зацепились за подвздошную борозду, обрамляющую трапезоид литого, без жиринки, нижнего пресса. - Воды? Полотенце?.. - Спасибо, у меня есть, - ответил консультант без тени иронии, вытирая шею только что поднятым полотенцем. Дима кивнул, потом еще раз. Пауза становилась неприличной. Он вдруг вспомнил поэтическое название этих складок, кокетливо очерчивающих пах рельефной мужской фигуры: “пояс Аполлона”. Впрочем, у “подруг” они назывались гораздо более откровенно: спермостоки. В узких Диминых джинсах становилось тесно. Еще немного, и стояк будет слишком очевиден, чтобы списать его на игру теней… Пробормотав “доброй ночи”, Дима оттолкнулся рукой от дверного проема, пересиливая томную инерцию, и ретировался в коридор. Постоял пару секунд перед закрытой дверью, поднял руку к мокрому рту. Охуеть, буквально слюной потек. Не говоря о других жидкостях… За дверью опять послышалось громыхание железа. Четыре, подумал Дима, ступая неверным шагом по коридору. Зеленый и желтый, по обе стороны. Двадцать пять кэгэ, плюс штанга двадцать. Семьдесят кило, как два пальца об асфальт. Не пыхтя, не напрягаясь. Сколько раз он ее при мне отжал, пять? Шесть? Даже не притормозил. А сколько раз до этого? И который это был подход?.. Не то, чтобы Дима никогда раньше не видел голых спортивных мужчин. Другое дело что видел их он, по большей части, на ламинированых фотках, вырезанных из немецких порножурналов, которыми "девки" менялись как мелкота вкладышами. Причем часто в отксеренном виде, а не в цветном оригинале. Что до КиевСпортКлуба, куда Саныч щедро оплачивал ему ежегодный абонемент за тысячу баксов, туда ходили бизнесмены и депутаты, степенны и пузаты, и все они больше трепались, чем качались. Собственно, поэтому шеф и направил туда Диму: подслушивать их разговоры в раздевалке и в сауне. Без сомнения, даже в такой деревне, как Киев, были звезды экрана, мужчины-модели, и всякие там олимпийцы, но на них Диме не везло. А тут вот оно, как с любимых, задроченных до дыр фоток… Дойдя до комнаты, Дима захлопнул за собой дверь и повалился на кушетку, спешно расстегивая на себе джинсы. В такси он планировал побаловать себя длительной, всесторонней дрочкой, с лубрикантом и заходом пальцами сзади, но сейчас яйца просто ломило от давления. Слегка приспустив трусы, он взялся за каменный член, уже нашаривая другой рукой заныканное у стенки полотенце. В голове перекатывался целый порнографический калейдоскоп с участием этого мерзавца, этого подонка, этого говнюка унылого. Как можно так грамотно прятать свое тело, что даже пидор со стажем тебя не распознал под мешковатыми обносками? Интересно, какие у тебя ноги, накачанные, как у Фила Брэдли, или худые? Нет, не худые никак, такой зануда никогда не делает ничего наполовину. Значит, накаченные. А хуй? Какой у нас хуй? Сантиметров семнадцать-восемнадцать, наверно: больше, и я бы заметил бугор в штанах, а меньше - не в кайф представлять. Восемнадцать, прямой и толстый, как сарделька, и с большой головкой, со сливу, и яйца крупные, как абрикосы, блядь а я ведь жрать хочу, так, сосредоточились, яйца, волосатые, нет, бритые, грудь ведь ты бреешь, почему ты бреешь грудь, для кого, ублюдок, тварь, кого ты ебешь, ненавижу… Дима поерзал задом на кушетке, помогая себе одной рукой, и наконец пинками выпутался из джинсов. Вздохнул с облегчением, взял себя освободившейся рукой за яйца, и продолжил наяривать мокрый от смазки член. Что если бы он не выскочил, как ошпаренный из зала, а зашел, оставив приоткрытой дверь, и бухнулся перед консультантом на колени? Придется тебе потерпеть, Тим, и не издавать звуков, пока Дима будет стараться, а то Шура услышит и придет посмотреть, кто там стонет. И увидит своего начальника с перекошенным в экстазе рылом и с хуем во рту у Димочки-пидораса, и может быть даже присоединится к веселью. Нет, нахуй его, горилла волосатая, один раз цапнул за зад своей лапищей, синяки неделю не сходили… Дима отмотал пленку назад и представил немного другое. Вот он входит, запирает дверь, и идет на консультанта, как танк, а тот пятится к стене, с этим выражением страха на лице, брутальном и кротком одновременно. Въезжает спиной в стену. Все, дорогой, ты приехал. Дима не падает - кидается на колени и обхватывает его бедра, сжимая крепкий и упругий зад сквозь потертую ткань дрянной китайской подделки под три полоски, то ли “абидас”, то ли “адибос”, Золушка бля, тебе пять штук баксов в месяц платят, а ты в отрепьях ходишь, вот тебе за это, и Дима цапает его ртом прямо через штаны, полненькая такая сарделька привставшая, одна радость пожамкать, а Тим тихо ахает от боли и удовольствия, потому что его это тоже заводит, каким бы он не прикидывался безгрешным комсомольцем: кое-кто даже трусов не надел на тренировку, а то резинку бы было видно поверх штанов, они низко сидели, а живот плоский, штанам не на чем держаться. Впрочем нахуй штаны; Дима сдергивает их вниз и оголяет головку, темную, как и весь член - не может у такого жгучего брюнета быть розовый хвостик. В слегка раскрывающейся, словно дышащей дырочке, сверкает бриллиантик смазки; Дима слизывает его и запускает член глубоко в рот, до глотки, и соскальзывает обратно, потом опять спускается вниз, почти утопая носом в подстриженной поросли лобка, и опять вверх, и на подъеме сосет крепко и сладко, вдыхая через нос. Свежий пот тренировки, мускус чистой кожи, шелковый медок смазки - кайф… Дима отпускает его член, чтобы отдышаться, берет в рот яичко, перекатывает во рту, посасывает, отпускает; затем берет второе, лижет его и ласкает языком. Тим опускает ему на затылок горячую твердую ладонь, прижимает его лицо к своему паху, - вежливо, вполсилы. Дима с удовольствием берет опять член и делает глубокий заглот, еще, берет полностью, подсасывая вокруг основания и судорожно сглатывая; головка проникает в горло, но боли совсем нет, есть только чувство заполненности… Дима поднес полотенце к бешенно работающей руке. Так, беру головку за щеку, сосу крепко, лижу уздечку, прощупываю языком все маленькие пупырышки под залупой, засасываю сбоку, опять беру всю головку и жадно сосу, как телок матку, ну же, давай, кончай мне в рот, горячая головка набухает еще, и вот судорога, солоноватый залп, я лижу его кончающую дырочку, еще залп, еще, как обильно кончает, и как вкусно, прямо сливки, не то что застоялая кислятина всех этих шалав, горечь и вонь от их бесконечного бухла, курева, кокса, а его я бы доил часами, пусть спускает мне в рот и стонет от перевозбуждения… Он еще долго лежал, пытаясь отдышаться, и сам не понимал, что это на него нашло. Ну мужик, ну спортивный - что он, один в мире такой? Шеф тоже спортивный. Да и у амбала Шуры становая тяга без экипировки - двести пятьдесят кило. Тем более, что Тим - говно унылое. На эту тоскливую рожу надо платок накидывать, как на клетку с попугаем, и только потом ебать... Очень хотелось курить. Пиздец как хотелось курить. Увы, окон в этом конце коридора не было. Дима перегнулся через край кушетки и начал шарить в сумке - где-то там, в одном из отделений, остался кубик клубничного бубль-гума… Опять вспомнился консультант, опускающий штангу на стойки, и его загнанный взгляд. Спрятать бы этот рот его перекошенный, подумал он, и было бы ничего. Сознание нарисовало на лице консультанта испаньолку. Да, так лучше. А страх в глазах даже заводит: такой брутальный мэн, и такая ранимость, весь наизнанку… Пальцы Димы замедлили движение. Что-то затрезвонило в его мозгу, но приглушенно, как будильник у соседа за стеной. Я что-то забыл, подумал он лихорадочно. Я что-то забыл, и сейчас я это вспомню. Что-то очень важное. Что-то насчет… Озарение вспыхнуло внезапно, осветив молнией все, что копошилось в потемках Диминой памяти. Вместо жвачки, он нашарил в сумке мобильник и включил его дрожащими руками. Батарейка почти села - хватит или не хватит на загрузку?... Хватило. Дима открыл папку с фотографиями и заскользил пальцем обратно по оси времени. Только бы не стер, только бы не стер - полгода почти прошло, и никуда ведь не скидывал, не скопировал, но ведь не всё стер, не всё, планировал, но не стер… И действительно, он стер не всё. Оставил, хвала Аллаху, самое главное. Как предчувствовал. (Хотя, если по чесноку, оставил просто потому что понравилось.) 23 октября, 1999. День вернисажа. Тогда он сфотографировал все работы ребят, тусующихся с Тимом, чтобы скинуть их Санычу. А так как память у хваленой японской новинки была всего на двадцать фоток, по завершению операции, все фотки были потерты. Все кроме одной. И ведь все под носом было, думал Дима, увеличивая то глаза греческого воина, то грудь, то отдаленное плечо, где виднелся намек на неразборчивый черный узор. Но во-первых, лицо воина наполовину закрывала облагораживающая борода, а во-вторых, кто мог предположить, что Тим скрывает от мира такое тело? Теперь же все встало на свои места. Модельер Степан - Степа, Степурик, мальчик-одуванчик, Алена Прекрасная златокудрая - рисовал своего воина именно с консультанта. И хотя рисунок был целомудренно затемнен в области паха, никаких трусов на его модели не наблюдалось. Скрытный, абсолютно замкнутый Юрий Максимович позировал красунчику-Степке с голой жопой. Нет, решил Дима, не может быть чтобы это он просто так согласился. Такие люди не оголяются для посторонних. Не тот психотип. Да и нарисовано было великолепно, не только с умением, но и с гордостью - а может, даже и с любовью. Степа рисовал не натурщика: он рисовал музу... Дима представил себе эту сцену: нагой и прекрасный, Тим стоял в студии, держа копье, а у его ног сидел восторженный модельер, и исступленно переносил его образ на бумагу - а затем отбрасывал карандаш и кидался на шею своему идеалу. А дальше - и так и сяк, и здесь и там, в Попенгаген через Роттердам… Интересно, сколько им понадобилось заходов, чтобы закончить рисунок?.. Ну что ж, деваачки, подумал Дима, проваливаясь в сон. Побаловались, и хватит. Штирлицы, блин. Теперь играем в моей песочнице… До подъема оставалось четыре с половиной часа, и он проспал их, как убитый.