Безумие.

Тебе пора бы остановиться, Моро. Скорее всего, это всë было неправильным вовсе и мысли такие в голове его мелькать не должны, но сам Жан уже давным давно потерял возможность понимания и сознавания значение всего "неправильного". Для него грань эта стëрлась давно, еë выбили вместе с воздухом из лëгких, а с каждым новым толчком и разом лишь дальше отгоняя от него понимание хотя бы чего-то. И скорее всего, то что он стал чувствовать это совершенно ненормально. Люди чувствуют ненависть к своим мучителям – это абсолютно правильно, ненавидеть то, что приносит боль, но Жан Моро, третий номер в свите своего давным давно поехавшего крышей Короля совершенно точно не чувствовал ненависти к нему. Он чувствовал нечто иное, не вписывающееся в рамки приличия – не вписывающееся вообще ни в какие рамки. Выходя за грани морали, он испытывал что-то похожее на одержимость. Понять, когда злость переросла в это было чем-то абсолютно невозможным, но и отогнать от себя это странное и навязчивое что-то он не мог, теряясь в мыслях и гуляя по закоулкам собственного мозга, поражаясь идеям, что могут родиться в его голове, а еще более тому – в какое уродство это все может превратиться. Он никогда не просил помощи ни у кого, и веру в Бога, что некогда привили ему родители выкинул в тот же день, что он оказался в Гнезде, убив то, что тлело в душе. Вера – это отвратительно и это единственное, что Воронам было позволено, но вера не в Бога единого или разных – нет. Их богом навсегда был Рико Морияма. Он был их Богом, даже если Жан видел, как в истерике тот бился после того, как Кевин ушëл и гневом праведным был каждый его удар. Они не имели права понимать это иначе. Рвано выдыхая, Жан помнит как поднимался и как ему приходилось успокаивать Рико – приказ Тэцудзи был прост – следить за тем, чтобы младший Морияма не умер. И Моро определëнно видел, что собственные раны – следы от тяжëлой трости тренера – волновали его мало, его волновал лишь один вопрос, который он как мантру повторял. Где Кевин? Где он? Где. И Жану пришлось терпеть не только боль, от чужих ударов, но и кое-что куда более глубокое и ненавистное ему – отчаянние и злость. Морияма насквозь был пропитан им и, кажется, новость о том, что Кевин ушëл лишь обострила все и без того нервы оголëнные до предела, приставив к ним лезвие. Может, Жана это чуточку забавляло. Забавляло то, насколько переломанным может быть этот человек, что пред всеми ними предстаëт всесильным Королëм, приказы которого не подвергаются ни сомнению, ни ослушанию. Может, он действительно старался сдержать противную улыбочку – ту самую которую ни Рико, ни его любимчики не смогли ни выбить, ни выебать из него – что сама на лицо налезала каждый раз, при виде такого. Ему нравилось понимание того, насколько много власти у него было, когда он просто обрабатывал раны Мориямы – он мог бы просто убить его – но при мысли о смерти этого Чертëнка, что желал Сатаной себя являть, то внутри всë сразу обрывалось. Это не то, чего он хотел, о, определëнно нет. Возможно Рико и вправду перестарался, но слишком крепко вбил он в искалеченную голову Моро мысль о том, что он Король. А обожание видимо было всего лишь побочным последствием выбитого мозга, но он не мог сказать, что отношения к Рико тогда и сейчас не поменялось. О нет, оно поменялось и, пожалуй даже слишком. Слишком. Оно поменялось от взгляда, что пылал пламени языками – ненависти – до тех, в которых читалось нечто, напоминающее обожание, которое испытывают фанаты, видя Морияму, но нет, это было нечто иное совсем, не поддающееся объяснением привычных и, самое главное, нормальных чувств. Что-то, что возможно можно было бы охарактеризовать как «одержимость». Можно было бы, но Жан просто считает, что это не что-то важно настолько и не правильное, что бы назвать это так. Он испытывал странное наслаждение после каждого – каждого до единого – удара. Он дëргался каждый раз, стоило кому-то из ублюдков, что бесстыже ебали его на постели Кевина – Морияма выгонял его из комнаты не говоря зачем, а потом заставлял его побитого и лишëнного последних остатков хоть чего-то, похожего на гордость, перестилать. Конечно – если бы Дей узнал что происходило на его кровати, он бы скорее всего никогда в жизни к ней не прикоснулся. Или Жан просто слишком высокого мнения о нëм. Моро был одним – единственным, если быть точнее – у кого была комната отдельная. Как так вышло не понял и он сам, но кажется Рико просто слишком раздражало чьë-то присутствие и внимание к тому, как он играет со своей игрушкой. Любимой игрушкой – про себя отмечал Моро и снова в груди разливалось это тепло больное, а кончики пальцев покалывать начинали и в ушах уже не было хлюпающех звуков падения собственной личности до чего-то пошлого, но и сделать с этим он не мог ничего. Мориямой можно было восхищаться – его движениями. Несмотря на всю вечную грубость и жестокость его натуры, когда он играл в экси он буд-то бы переставал пытаться быть таким, каким себя он слепил в глазах Воронов – он не был похож на Короля – он становился творцом, что превращал каждый удар в искусство. Жан мог позволить себе засматриваться, когда сидел на скамейке запасных. Он мог позволить себе донельзя низкие мысли, в сторону Рико. Скорее всего, тот убил бы его, узнай он. Жан обожал в этой жизни до невозможности лишь одно – смотреть на то, как Рико старается быть всесильным для Воронов. Потому что он был похож на ребëнка, которому дали игрушечную корону, позволив побыть кем-то важным, и, Моро нравилось подыгрывать этой странной и ненормальной игре. В конце концов, наверное, он сошëл с ума, воистину в понимании собственном вознеся Рико на трон короля, к которому прикасаться недозволенно, можно восхищаться лишь издалека. Он потерялся давным давно. Потерялся в собственном безумии и остатках мозгов не перемоленных в мясорубке – жалкие остатки здравого рассудка. Быть может, он даже и радовался уходу Кевина. Рико стал злее, его удары стали сильнее, его поводок удлиннился, и во всëм это сквозило невозможное в понимании обычного человека отчаяние, которое Моро был готов – и даже рад – впитать полностью, принимая каждый удар со смирением и благоговением. Рико надоедало после двадцать третьего удара – он успокаивался и пустым взглядом опускался на Моро. Он смотрел на него, как на ничтожество – маленькую букашку, которую он мог раздавить, стоит приложить чуть больше усилий. Самым приятныи было то, что он не мог. Иначе не выжил бы сам, вряд ли бы добрый дядя пощадил бы его за потерю ещë одного ценного актива. Жан Моро был одним – единственным – кто так долго наблюдал за Мориямой, но, скорее всего сошëл с ума он давным-давно, ещë до того как Кевин сбежал. Наверное, где-то после того, как тот пустил его по кругу в четвëртый раз, потому что именно тогда он понял, что сопротивление бесполезно, а увидеть скуку в карих глазах куда интереснее, чем больное удовольствие. Ему хотелось увидеть, какой спектр эмоций он может вызывать в этом невозможном человеке. Это ненормально. Рико странно смотрит на Жана, когда просыпается после трëхдневной отключки и с усилием пытаеться понять – чудились ли ему мягкие прикосновения губ везде где можно было и нельзя? Возможно, это не так важно. Всë это не так важно. Только именно после этого Жан понял, что провалился окончательно, потому что фантазии преследовали его во сне и это становилось невозможным. Жан мог позволить себе быть слишком громким – стены в Эверморе не пропускали ни отчаянные крики, ни следы чужой боли – должно быть эти стены не пропустят и неправильное во всех пониманиях грязное и пошлое желание Жана Моро. Это просто был один его сплошной секрет – ненормальная одержимость, излишнее внимание к фигуре для него недостижимой и убийственные взгляды на тех, кто смел обращаться с его Королëм так нагло. Его секретом стали сны. Его секретом стал Рико Морияма.