Груша для битья в форме сердца

      В зале для тренировок стояла духота. Сбивчивым, как и дыхание, эхом о стены отражались глухие звуки ударов. Не так давно, да и только по велению самого Минхо, сюда повесили боксёрскую грушу, которой Ли довольно часто пользовался. После нескольких упражнений на пресс, грудь или нижнюю часть тела сама душа тянула его к этому, наполненному ветошью плотному мешку. В упражнениях по боксу всегда можно было оставить себя после тяжёлого дня, подтянуть форму или же просто разгрузить вагон собственных мыслей, плотно сцепленных друг с другом — им явно не хватало места в голове. Удар за ударом они вылетали одна за другой, покидая ненужное им пространство, хотя бы на время. Минхо догадывался, нет, он точно знал, что скоро они вновь вернутся, приветливо махая рукой, а Ли в очередной раз скривится, укладывая форму в спортивную сумку и отправляясь в зал. Как было и в этот раз.       Он совсем не успел уловить тот момент, когда удары стали резче, а перчатки каким-то незамысловатым образом исчезли с рук, оставляя на ладонях только потрёпанные трением бинты; не заметил пелену перед глазами и темный-темный, до боли знакомый туман в своей голове, сквозь который навряд ли можно было разглядеть что-то ясное, даже если очень хорошо постараться.       Груша качнулась в сторону чуть сильнее положенного, когда перед глазами пробежала беговая строка, напоминающая о скорых концертах и выступлениях. Не дав ей вернуться обратно, Минхо стал быстрее впечатывать туда свои кулаки, прогоняя мысли о новых постановках и записи песен для приближающегося камбэка.       Комната наполнялась резкими вдохами, за которыми тут же следовали тяжелые выдохи. Звук ударов о кожу не стихал ни на минуту.       Всплывшая в памяти недоделанная хореография отклонила мешок в другую сторону, заставляя Минхо тихо ругнуться из-за чуть неполученного прямо в лицо сильного удара. Было бы крайне неприятно разбить нос прямо перед кучей мероприятий — по голове его за это точно бы не погладили. Как и за разбитые костяшки. Ему однозначно стоило взять себя в руки, которые уже стало немного покалывать от интенсивных ударов.       Минхо мотнул головой, отходя на пару шагов назад, но лишь для того, чтобы спустя несколько секунд, дав себе небольшую передышку, вернуться обратно к груше, вновь оставляя на ней едва заметные вмятины от кулаков. По лбу стекал пот, капельки неприятно щекотали кожу, катясь чуть ли не до оголённых ключиц. Даже в майке и шортах разгоряченному телу было слишком жарко.       Дыхание становилось всё резче и резче, казалось, уровень кислорода для выдоха в легких уже достигал критической отметки. Но мысли о сегодняшней, совершенно глупой ссоре с Джисоном не позволяли этого заметить, вызывая лёгкое головокружение. Наверное, перед тренировкой все таки стоило поесть. Минхо сжал челюсти, вспоминая собственный тон, с которым ответил младшему сегодня, только потому что тот решил поинтересоваться его самочувствием в самый неподходящий момент. Усталость давила на плечи так сильно, что по утрам Минхо был похож на грозную тучку, которая вот-вот разразиться то ли пугающим громом с молниями, которые летят в любой движущийся объект, то ли проливным дождём, обдающим спину неприятным холодом. А если не повезёт, то сразу всем вместе. Разве мог неравнодушный к своему хёну Джисон упустить такое из виду? Ли ведь просто хотел указать Хану на то, что его лучше не трогать, а так получилось, что нечаянно нахамил.       Чувство вины разжигало в груди неприятную рану, которая росла с каждой секундой. Особенно сильно, когда Минхо, выходя со съёмок, краем глаза заметил потускневшего Джисона, который натягивая на себя улыбку, старался не показывать своего состояния. И Ли мог бы извинится перед ним, но зал, в котором он смог бы выплеснуть все свои эмоции вместо этого, слишком сильно манил к себе.       Удар за ударом, груша качалась всё сильнее. Напряжение росло по всему телу, как и мелькающие в голове мысли, постепенно превращающиеся в голоса. Они смеялись над Минхо, ругали его, всячески критикуя, шептали нелестные вещи, словно привидения, за которых нельзя ухватиться, но отчетливо можно ощутить за своей спиной.       — Чёрт, — выдохнул он, мотнув головой, стараясь прогнать со лба прилипшую чёлку, а желательно вместе с этим и ворох голосов из головы.       Джисон был интересным человеком в жизни Ли. Всегда поддерживал, выслушивал, старался помочь, как может, хоть местами и не совсем умело, но пытался. Иногда, (что читалось в сознании Минхо, как «довольно часто»), проявлял неоднозначное отношение, которое стремительно размывало границы между ними, но об этом Минхо даже не хотел думать сейчас, сильнее отбивая грушу от себя.       А голоса становились всё громче. В надежде заглушить этот неприятный шум, Минхо бил по мешку всё сильнее, не замечая, как оставляет на нём кровавые следы.       Мог ли он так обходиться с человеком, который дорог ему? Которой каждый раз так старался ради их общения, жертвуя чем-то своим?       — Замолкните, — сквозь зубы прошептал он, не давая мешку и шанса на то, чтобы качнуться в его сторону.       Недоделанные хореографии, усталость, стресс, обиды, ссоры, подготовка к камбэку, все плохие поступки разом всплыли в голове, заставляя пульс участиться до неистовой скорости. Кажется, это называют нервным срывом?       Разве он мог вести себя, как последняя мразь, лишь из-за своего плохого настроения? Имел ли он право обзывать, обижать и ни во что не ставить, того, кого так сильно…       — Я сказал замолкните, блять!       Крик эхом отразился от стен и лишь сильная боль в запястье заставила остановиться, едва успев отскочить от подлетающей груши. Ноги подкосились, роняя тело на пол; коленки неприятно стукнулись о поверхность.       — Хён.       На холодной, от выступившего пота коже оголённых плеч, проступило тепло, исходящее от обволакивающих Минхо рук.       Грудь тяжело вздымалась. Ли разглядывал свои подрагивающие, кровоточащие сквозь бинты, кулаки, борясь с мурашками от теплых рук и знакомого голоса. И если бы не аккуратные прикосновения, которые он точно не мог спутать с галлюцинациями, Ли подумал бы, что это чёртовы призраки, летающие над ухом, продолжают что-то шептать, но этот голос он мог сравнить исключительно с ангелами.       — Хэй, давай дыши, все хорошо.       Было сложно сориентироваться в пространстве. Минхо испуганно поднял голову, борясь со стуком собственного сердца, отражающимся эхом в ушах. Лишь взгляд заботливых карих глаз перед собой и руки на щеках помогли вернуться в реальность.       Хотелось провалиться под землю, а лучше — отключиться, доведя себя до полного изнеможения, но всё что он мог сейчас — это бегать зрачками от одного глаза к другому, а потом и вовсе стыдливо спрятать взгляд в очертаниях пола, чувствуя как уши начинают гореть.       — Ты опять, — даже не вопрос, а пропитанное разочарованием утверждение срывается с чужих уст, пока ладони осторожно перемещаются к окровавленным бинтам.       Минхо поджал губы, молча позволяя себя касаться. Разве он мог сказать что-то против? У него едва получалось пошевелить пальцами — в такой ситуации наступало полное бессилие.       Лишь когда его руки полностью размотали и Минхо увидел кровавое бедствие, вместо кожи на костяшках, понял, что, наверное, перестарался. Совсем немного.       — Хён, — Ли был бы полным глупцом, если бы не уловил чужие переживания, спрятанные под строгим вздохом, — Мы же уже говорили об этом.       И пока с его ладоней стирали кровь и обрабатывали раны, Минхо мог только жмурить глаза и кривить нос от подступающей боли, которой старался не позволить отразиться на лице, а ещё украдкой поглядывать на хлопочущего над ним Хан Джисона.       — Прости, — выдохнул он, набирая в грудь побольше воздуха и в сердце побольше смелости.       — Я не виню тебя в этом, хён, просто переживаю. Тем более, такие действия делают хуже только те-       — Я не об этом, — перебил Минхо.       Джисон оторвался от чужих «боевых ранений», поднимая взволнованный взгляд. Ли готов был поклясться, что разглядел там, на глубине зрачков, звезды. Чтобы окончательно не зависнуть, он хмыкнул, опуская голову.       — Я про то, что было утром, — с трудом продолжил Минхо, тяжело сглатывая, — Я вовсе не думаю, что ты надоедливый, заносчивый и лезешь не в своё дело, — на языке, после всех этих фраз, осталось совсем неприятное послевкусие, такое горькое, будто он глотнул просроченного молока, — Просто, тогда я был не в настроении. И я знаю, что это не оправдывает меня, но…       Он нечаянно застывает ровно в том момент, когда поднимает голову и ловит на себе глаза-звёздочки, когда сталкивается с самой нежной улыбкой, которую только мог видеть в этом мире, когда его пульс вновь учащается, но уже совсем не из-за ударяющих грушу кулаков и мыслей-привидений.       — Я знаю, — спокойно отвечает Джисон, аккуратно приподнимая чужую ледяную ладонь.       И почему до этого Минхо так отчетливо не ощущал этих касаний? Наверное, последствия болевого шока, как жаль, что его нельзя наложить на сердце.       — Я знаю, хён. Я сам мог догадаться, что к тебе не стоило лезть, но было тяжело смотреть, как ты ходишь сам не свой последние две недели, если не весь месяц, — замотав израненные ладони в свежий медицинский бинт, он продолжил, — Конечно, мне было немного обидно слышать такое от тебя, — он грустно усмехнулся, завязывая небольшой бантик на запястье, — Но я же понимаю, что ты не со зла.       Он вновь поднял взгляд, растягивая губы в улыбке. Минхо готов был снова поранить руки, лишь бы опять ощутить на них трепетные прикосновения. Готов был оторвать себе язык, лишь бы никогда не быть причиной того, что эта улыбка сползёт с солнечного лица.       — Больше меня волнует то, как ты справляешься с эмоциями, — в миг тон Джисона стал серьёзнее. Он пододвинулся ближе к Минхо, сокращая расстояние между ними, почти не сводя глаз с лица напротив, — Ты же понимаешь, что калечить себя — это вовсе не выход? Что же тебя так беспокоит? — Хан задумчиво сощурил глаза.       Его ладонь стала аккуратно поглаживать забинтованные руки, словно отвлекая.       Минхо оттолкнул бы любого, кто так уперто старался его понять, любого, кто бы полез к нему настолько близко, пытаясь рассмотреть в его глазах ответы на вопросы, любого, кроме Джисона. Ужасные привилегии.       Ли хлопал глазами, совсем не зная, что ответить. Конечно, он понимал, что сбивать руки в кровь, каждый раз, когда что-то идёт не так — не совсем рабочая схема. Но что он мог сделать? Это казалось самым логичным и единственным выходом из ситуации. Страдал он не сильно, раны заживали довольно быстро, а на душе становилось легче, получается, в этом деле только одни плюсы. Если не учитывать того факта, что порой руки болели так сильно, что приходилось пить обезбол, а на костяшках уже красовались маленькие шрамы, через которые каждый раз прорезались новые увечия; если не учитывать того, что порой он изматывал себя настолько, что на следующий день не чувствовал ничего вовсе: ни физически, ни ментально. Про бесконечные вопросы от мемберов и стаффа можно было и не говорить.       — Я не знаю, — потеряно выдохнул Минхо, отводя взгляд в сторону.       И он правда не знал почему выбрал такой способ. Конечно, знал из-за чего, но принять это, а уж тем более поведать Хану вряд ли мог.       — Ты всегда можешь поговорить со мной, — казалось, Джисон старался залезть ещё глубже, Минхо не был уверен, что его внутренний мир настолько богат. Была большая вероятность, что единственное с чем столкнётся Хан — это темнота.       Ли кивнул, всё также не поднимая взгляд. Чувствительность к рукам вернулась окончательно, что позволяло в полной мере ощутить то, насколько сильны его внутренние переживания. Прямая пропорциональность с физическими.       — Не хочешь поговорить о том, что тебя тревожит? — тихо предложил Джисон, сам боясь собственных слов, надеясь вновь не встретиться с колючей холодной оболочкой, хотя, он был готов и на это.       Минхо тяжело сглотнул. Он совсем не знал, что мог сказать. Что он устал так сильно, что хотелось зарыться под землю и не вылезать несколько дней? Что прокручивать в голове едкие мысли каждый раз в течение дня было невыносимо, а поэтому он изводил себя на тренировках, пока не вырубиться. Что на него навалилась слишком большая ответственность, с которой справиться казалось невозможным? Или то, что порой, сам Хан Джисон и является причиной его изнурительных тренировок и бессонниц?       Ком в горле неприятно давил на стенки, пальцы невольно стали ковырять ниточки бинтов, в надежде добраться до свежих ран, чтобы привести себя в чувство.       Джисон проскользил глазами по чужой фигуре и рукам; умело, не дав опомниться, прижался ближе, притягивая Ли в свои объятия. Минхо вздрогнул, но не отодвинулся. Он обвил ладонями чужую спину, укладывая на плечо подбородок. Джисон был мягким и тёплым, как и вся его аура в целом. Единственный лучик света, виднеющийся сквозь туманную темноту внутреннего мира Минхо. И не смотря ни на что, он всегда продолжал светить, помогая Ли найти верную дорогу. Но как же хотелось заполучить не просто лучик, а целое солнце, при этом не погасив его своим мраком.       — Я всегда готов помочь тебе, только не отталкивай меня, хорошо?       Он читал его как книгу. Как открытую книгу, которая сама же раскрывалась перед читателем. Одним единственным читателем, который каким-то чудесным образом сумел найти к ней подход и понять о чем же говориться в этом тяжёлом произведении.       Минхо был словно кот. Шипел, царапал, иногда кусался, а Джисон все равно лез на рожон, терпя все ранки на коже и сердце. Почему?       — Почему ты… — Минхо втянул воздух через нос, поднимая голову вверх. Он просто не мог сейчас позволить слезам скатиться вниз, — Почему ты всё ещё пытаешься мне помочь? — прошептал он, не в силах говорить в голос.       — Потому что я тебя люблю, разве не очевидно?       «Люблю».       Так просто?       Почему тогда Минхо корил себя за это, если все время мог просто... Любить?       Ли понял, что моргать было ошибкой, только когда почувствовал, как тёплые слёзы стремительно покатились по щекам. Он неосознанно вжался в Джисона сильнее, пряча лицо в его плече, надеясь, что сумеет не дышать все это время, что не выдаст своей слабости. Но план провалился ровно в тот момент, когда его губы задрожали под натиском зубов, а резкий всхлип предательски вырвался из него, отражаясь неприятном звоном от бетонных стен. Джисон начал медленно поглаживать его спину и волосы, оставляя маленькие поцелуи на макушке.       Ладонь невольно сжала одежду, пока Минхо вёл внутреннюю борьбу с самим собой. В его грудь, по ощущениям, запихнули целый камень, который царапал внутренние органы, в том числе и сердце. Почему оно так болело?       — Лучше плачь со мной сколько хочешь, только не калечь себя, прошу, — прошептал Хан, перебирая чужие прядки, аккуратно поглаживая затылок.       А Минхо слушается и плачет сильнее, проигрывая в битве с привидениями. Как он мог позволить себе разреветься в руках Джисона? Лучше бы продолжал бить чертову грушу, лучше бы все костяшки переломал, только не так. Но рядом с Ханом он грелся, не только его ледяные ладони, но и сердце тоже. Даже булыжник в груди не казался таким болючим и тяжёлым. Рядом с ним хотелось спать, расслабиться, отпустить себя, зная, что тебя поймут и не осудят. А мог ли Минхо позволить себе этот радушный покой? Он не знал. Но и не хотел об этом думать. Раз он позволил себе плакать в руках Джисона, значит так было нужно.       По ощущениям прошла целая вечность, но Ли знал, что они просидели в объятиях не больше десяти минут, из которых Минхо плакал только две. Две минуты плача в объятиях близкого человека и минимум слов помогли расслабиться лучше, чем разбитые в кровь костяшки и усталость в мышцах. Удивительный парадокс.       Хан отодвигается первым, осторожно заглядывая в заплаканные глаза, обрамлённые мокрыми ресницами, трепещущими под частым морганием. Большими пальцами стирает остатки слёз и улыбается, целуя схмуренный лоб.       Минхо так сильно хотелось спать. Щеки чесались от засохшей влаги, веки слипались жутко.       А Джисон обхватывает его расслабленные ладони, которые успели согреться, подносит к лицу и оставляет на костяшках теплые поцелуи. И всё что может Минхо — это устало улыбнуться и свалиться на чужие колени в изнеможении.       — Тебе стало легче? — уточнил Джисон, заглядывая в сонные, почти закрытые тяжелыми веками глаза.       — С тобой всегда легче, — прошептал Минхо, полностью закрывая их, запечатлев в голове образ глаз-звездочек с успокаивающей лаской на глубине, отзывающихся в его сердце необъяснимым теплом.       Оказывается, что засыпать на чьих-то коленях с мягкой рукой в волосах гораздо приятнее, чем быть толстокожей колючкой; что шёпот или тихое пение действуют, как снотворное; что кто-то другой может подарить спокойствие, а не страх или напряжённость.       Оказывается, что необходимости в «груше для битья» вовсе не остаётся, когда можно открыть своё сердце и душу близкому человеку, который способен заменить целый мир.