Не о героях, но о мучениках

      Сегодня было необычайно светло и тепло. Даже проснулся я от того, что в глаза ударил луч, но странный, словно бы белый, леденящий, почти кристальный. После, поднявшись и приведя себя в порядок, недолго повозился в саду, безуспешно пытался разобраться с каким-то неизвестным мне сортом, привезенным Мерри из последней его поездки, но сдался в итоге. Мне это, конечно, не свойственно, по крайней мере в отношении растений, так что я обязательно вернусь к побегам завтра. Однако, вот: с самого рассвета в душе что-то скорбно тянуло, потому и не смог довершить это дело. Предчувствовал.       Пошел на второй завтрак. Приготовили все вместе очень-очень вкусные оладьи: я месил тесто и иногда давал советы Рози (каждый раз она хмурилась, беззлобно впрочем, отворачивалась и велела мне не лезть, я же только смеялся), она готовила крем, а Эланор приносила и уносила продукты и всё дегустировала. За столом разговорились больше обычного, что позволило отвлечься хотя бы ненадолго. Рози жаловалась на цены на ткань. Давно не видел её такой, как бы сказать, вскипевшей? В следующий раз обязательно схожу на рынок с ней. Торговаться она умеет несомненно лучше, но никто не отменял старых-добрых любезностей, глядишь, поможет. Словом, удивительно спокойный день, прямо сказка. Но тревогу я унять не мог. Эланор предложила после полудня сходить на пикник, уж очень ей хотелось, чтобы мы ей почитали и поплели вместе венки. Я охотно поддержал идею (ибо наивно полагал, что ещё могу привести мысли в порядок и успокоить сердце), а вот Рози предпочла повышивать в смиренном одиночестве дома. Понимаю её желание — в конце концов, всем нам время от времени нужен отдых. Отдых… Да.       Выбрали вместе книгу: остановились на сказке о тайной дружбе двух хоббитов, чьи семьи враждовали (являясь, как это обычно бывает, дальними родственниками и, вероятно, именно поэтому не ладя). Собрали корзину, нашли хорошее место, где когда-то под сенью листвы, читая, сидел кто-то очень мне дорогой. Спустя полчаса я оказался уже не здесь, в Шире, а в каком-то удушающе густом тумане, забытьи. В книге была побочная ветка про возлюбленных. Эланор, само собой, начала меня расспрашивать. Обеспокоиться этим я толком не успел, в конце концов, как мне кажется, любопытство для её возраста неотъемлемо и проявляется в отношении всего. Так вот. Не помню дословно, но диалог у нас случился такой: — В чем отличие между дружбой и любовью? — спросила она. Я смутился. — Ну, любовь — это как у нас с твоей мамой, а дружба… — запнулся. Будь я проклят, запнулся. Ожидающий и заинтересованный взгляд с её стороны, — это как у тебя с твоими сверстниками, — наконец пробубнил я. Вышло не очень убедительно. Лицо Эланор мгновенно изменилось, в нём улавливалось явственное разочарование. Она фыркнула, а я, по ощущениям, краской залился до самых ушей. — Ерунда какая-то. Где отличия? Вы с мамой делаете всё то же, только живёте вместе и целуетесь, — продолжала она учено, видимо, подражая кому-то, но явно не мне и не Рози. Я же, по-прежнему сидя и тупя взор, как идиот, стал ещё более красным. Постарался самого себя одернуть, с иронией улыбнулся и взглянул на Эланор. — А ещё у нас есть ты, — потрепал её отечески по волосам, а она посмеялась и, прильнув к моей руке в полуобъятии, заговорила с большими снисхождением и нежностью. — Как я тогда пойму, если полюблю кого-то? — со всё тем же любопытством, но более сдержанным и спокойным спросили меня. — Поймёшь, — произнёс я и только после задумался. Очень глубоко и безвыходно. — Твой взгляд будет прикован. Твоя улыбка не захочет сходить с лица, — на мгновение мои губы превратились в тонкую, напряжённую линию, хранившую за собой неочерченное, но очень сильное сожаление. Взгляд скользнул одновременно вперёд и в никуда. — И в то же время ты прольешь много-много слез, даже не понимая, почему, — я был на грани того, чтобы провалиться в яму. Но Эланор ткнула меня пальчиком в ладонь, и я отмер. — Папа… а кого ты так любил?       Порой я поражаюсь, насколько умной растет моя дочь. Смотря на неё, я вижу бьющую наикрасивейшим, чистым ключом энергию, душевное движение и сообразительность такую, какая ко мне начала приходить лишь со взрослением. Хотя, быть может, в этом и кроется волшебство детства — сознание чистое и потому совершенное.       И вот, против воли, я задался этим вопросом. Не сказал ничего Эланор, только продолжил читать. А ответ притом прост: Рози и Фродо.       Смешно, насколько мне тяжело даже просто написать его имя. Будто в том, как приходится выводить эти буквы, как они складываются и звучат в сознании, заключено всё, что когда-либо тяготило мне душу. Мысль же о том, чтобы произнести его вслух, приводит в ужас. Кажется, стоит выпустить это имя из лёгких вместе с воздухом, и оно исчезнет навсегда, растворится, и сколько бы я ни пытался нелепо, неряшливо сгрести его руками, вернуть, прижать к себе, к своему сердцу, покинет земли Средиземья вслед за носителем.       В моём сознании они всегда оставались противоположностями, хотя сами этого наверняка не замечали или скорее даже не могли заметить. Наблюдая за Рози в детстве, украдкой и, как правило, невольно, точнее бессознательно, я ловил в её выражении лица необъяснимую печаль. Из-за того, что она часто бывала одна, мне почему-то думалось, будто её обижают сверстники, и эта грустная уединённость вызвана не оскорбленностью, но меланхоличным примирением. Я видел её за вышиванием и гадал, о чем же она думает? Что кроется за этим туманным размышлением, застывшим на её лице? Мне нередко хотелось подойти, предложить составить компанию и попытаться развеять её тоску хоть на миг, но всегда был звонкий, высокий и мелодичный голос, увлекающий меня за собой, почему-то бескомпромиссно, без малейшего сомнения с моей стороны.       А затем мы все выросли. Однажды я просто обнаружил Рози совершенно весёлой: морщинки задумчивости разгладились, глаза смотрели живо и решительно, уголки губ стремились вверх, когда она танцевала, танцевала, танцевала снова и снова. И когда спустя время мне предоставилась возможность и, даже можно сказать, право спросить её о причине такой перемены, Рози не пожала плечами, чего я ожидал, не отмахнулась, лишь ласково, будто объясняя ребенку, произнесла: — В детстве я постоянно думала о будущем. Что меня ждёт и могу ли я как-то на это повлиять? Властен ли кто-либо над своей судьбой? — тень той самой, смутно знакомой мне печали на жалкое мгновение мелькнула в выражении ее лица, после чего на губах расцвела самая искренняя улыбка из всех, что она мне показывала когда-либо. — Не смейся, пожалуйста, но… я не сделала никаких выводов («Я не захотела их делать» — имела она на самом деле в виду). И перестала об этом думать. Стала просто… жить.       Эти слова не выходят у меня из головы до сих пор. В них не было и нет отчаяния — лишь то самое принятие, что, возможно, совсем не мерещилось мне в детстве. Знать, что она может вот так, с особой любовью видеть ценность жизни в простоте отдельных ее моментов — большое утешение и радость. И всё же… я не мог их не сравнивать. Недовольно или даже скорее презрительно по отношению к себе фырча под нос, усмехаясь, отворачиваясь непонятно от чего и непонятно куда, но тем не менее сравнивать. Вспоминать. Практически ощущать прошлое на коже и панически этого бояться.       Фродо был для меня олицетворением самой жизни. Куда он — туда и я, не потому, что желал, а потому, что не мог этого не желать. Как росток бьётся из земли после дождя, как облака плывут к горизонту, я стремился поспеть за ним, стремился вслед за ним, стремился к нему. И раз за разом не мог догнать… Боялся это сделать. Боялся обмануться тем, что якобы понял, и оказаться впоследствии самым большим дураком, ранить, упустить. А может, что на самом деле ещё хуже, боялся просто встать рядом. Ощутить эту энергию, быть поглощенным ей окончательно (хотя, кого я обманываю, я ведь и так). Возможно, именно поэтому я решился тогда покинуть с ним Шир. В Рози я любил и люблю свой дом, а в Фродо — весь остальной мир и себя в нём. Как же глупо рассуждать обо всём этом теперь.       В его кудрявых темных волосах сквозил жаркий ветер подземных кузниц, его плечи, отчего-то казавшиеся невероятно хрупкими, тем не менее запечатлели в себе величие и белоснежную чистоту горных вершин. В его движениях одновременно гремели фейерверки и таяла одиноким тихим вечером свеча, а его кожа, осыпанная следами всех наших маленьких приключений, от шрамов и царапин до обыкновенных пятен земли, казалась тончайшей работы сплетением колосьев, словно кто-то собрал незримые нити, пронизывающие поля и леса, такие строго-неизменные и тем не менее самые уютные и радушные среди всей природы, и соткал прекраснейшее полотно. И среди всего этого, уже неземного, волшебного, я никогда не мог оторваться от глаз. В них — светлое небо и темные воды, в них — линия горизонта, где одно переходит в другое.       Иногда я впадаю в практически лихорадочное состояние, почти помешательство. Порой думаю, а не сошел ли я с ума? Размышляя о нем вот так, не просто с восхищением, но в тщетной попытке понять по прошествии многих лет ход его мыслей, загадку, кроющуюся в глубинах взгляда и слабой улыбке, я забываюсь, и мне начинает казаться, что Фродо не существовало вовсе. Он стал легендой, и это словно потихоньку, истончая мою память, стирает его образ из сознания. Всеми силами я стараюсь сохранить это эфемерное чувство присутствия, закрывая глаза, рисую то, как Фродо выглядел, как звучал, как ощущался. Но порой, как бы я ни старался, все ускользает в небытие. Он превращается в мою больную выдумку, туманную и неуловимую. В такие моменты прошибает холодный пот. Недавно я на мгновение позабыл, как его глаза, те самые глаза, в которые мог с затаенным дыханием смотреть бесконечно долго, выглядели, и сердце в ту секунду рухнуло, будучи ощутимым физически. Сложно передать, какая паника меня тогда охватила. Дыхание участилось, казалось, секунда, и я задохнусь. Мысли метались в голове судорожно, не получалось ухватиться ни за одну… Пока не мелькнула картина того, как Фродо с самым свирепым видом нависает надо мной с Жалом в руке. Я словно бы оказался в том самом мгновении. Вспомнил, каким был его лицо, как блестело хищно кольцо, свисающее с его шеи, как слезы опаляли щеки и как дрогнула рука, когда мне показалось, только показалось, что я могу привести Фродо в чувства, лишь коснувшись. Это и стало выходом из того жуткого состояния. Я будто бы ухватился за краешек тонкой, серебрящейся нити и с улыбкой вновь последовал за этим ощущением чего-то драгоценного, что мне не просто повезло «застать», но что было мне вверено, пускай и на какой-то ничтожно малый промежуток времени. И ведь тогда я не чувствовал страха. Позволь я себе это, для Фродо всё было бы конечно.       Взгляд уже не тот, злобный и в то же время совершенно потерянный, а ясный, излучающий свет, теплоту и нежность вернул мне уверенность. И я вспомнил. Вспомнил шорохи его любимых одежд, вес книг, которые приносил ему. Вспомнил запах его волос, едва уловимый, но неизменно приятный, шершавую текстуру кожи и то, как дотрагивался до неё. Вспомнил, как по-странному особенно ощущалось заключить его лицо в свои ладони, буквально почувствовать подушечками пальцев естественный румянец на его щеках. Вспомнил блики, пляшущие в радужках, похожие на самые яркие звёзды.       Да, даже сейчас, думая об этом и записывая, я чувствую, как тревога понемногу отступает.       Фродо был не только олицетворением жизни, но в частности — сосредоточением радости. Он взирал на мир с искренним, безграничным любопытством, принимал его веяния с распростертой душой, будто бы даже наивностью, хотя, что уж говорить, во всём лице его неизменно скрывалась какая-то хитрость, потаенная мысль и понимание чего-то такого, что недоступно остальным. Вопреки наказам Мистера Бэггинса, во всех книгах, что читал, он оставлял карандашные заметки на полях. В моём сознании мелодией звучит звук шаркания грифеля по страницам, их шелест и тихие-тихие вздохи разных оттенков, отражающие его впечатление от той или иной строки.       Иногда Фродо читал вслух, чтобы и я, возясь с цветами, слышал. Мы в унисон смеялись, когда он как-то по-забавному оговаривался или запинался, что было пусть и редко, но в памяти отпечатывалось ярко. Порой его устами произнесено было нечто до того нелепое, что Бэг-Энд будто сам грохотал, пока мы валились каждый на бок и хватались за грудь со смеху. Как правило именно я после нескольких всплесков гогота начинал страшно хрипеть и ловить ртом воздух, пытаться протолкнуть его в горло и лёгкие, а Фродо, наблюдающий и оттого веселящийся только больше, звучал переливами. Даже смех у него был особенный: не звонкий и не хриплый, а по-настоящему музыкальный, скачущий то выше, то ниже, наполненный и заразительный.       Когда способность дышать возвращалась ко мне, я смотрел на него созерцательно. Поначалу хмуро и задумчиво, но, уловив то, как он щурился, жмурился, обнимал себя в заведомо безрезультатной попытке унять прилив восторга от моего «представления», с робкой улыбкой. Так было во всём. Почти любую его затею я принимал с внутренним трепетом, пугающим, будто покалывающим все существо восторгом, поражённый, как ему хватает выдумки и, что самое главное, смелости. Его авантюры, в отличие от тех, что проворачивали Мерри и Пиппин, никогда и никто не назвал бы «шалостями». Он умел очаровывать и вести за собой. И первым, кто за ним шел, был я. Будто плененный потоком чарующей реки, то буйной и стачивающей скалы, то мирной и тихой, дарующей приют и обновление.       Кажется только сейчас я понял, почему Фродо ни разу не брал на руки Эланор. И ведь он действительно смотрел на неё с такой глубокой тоской…       То были очень, очень давние воспоминания. Участь Носителя Кольца сломила его. Боюсь, я не представляю и жалкой доли того, как ему было тяжело.       Шёпот. Непрекращающийся шёпот внутри черепной коробки, отгородиться от которого не получается, только настойчиво, раз за разом пытаться перебить мыслями сторонними. Моей мыслью был Фродо. А вот о чём думал он, я никогда не спрашивал, хотя сейчас понимаю, что наверное стоило. На его плечи, плечи крохотного по сравнению со многими другими существа легла ответственность за судьбу всего Средиземья. Даже исключив влияние кольца, это само по себе безумно страшно. Откуда он находил силы продолжать? В чем было его внутреннее спасение? И ведь во что бы то ни стало он находил момент, пускай всего лишь мгновение, когда мог подарить мне улыбку. В ней, казалось, было запечатлено наше прошлое, светлое и беззаботное.       Бывали моменты, когда всё его лицо приобретало оттенки былой живости, радости и спокойствия. А бывали такие, когда я не узнавал Фродо. Белесые, потрескавшиеся губы и налитые кровью глаза — он смотрел на меня с ненавистью, злобой, и всё равно я пытался разглядеть за этим палящим хуже огня льдом своего доброго друга. Мне удавалось. Потерянный и напуганный, устрашающий и гневный, плачущий и вымотанный, улыбающийся и млеющий — всё это был Фродо. Вне зависимости от того, каким он был, как бы ни ударило по нему путешествие, всё, чего я хотел — это прижать его к груди так крепко, как смогу, и не отпускать. Слушать, как он бредит, хнычет или смеётся — неважно. Просто дать знать, дать почувствовать, что я рядом. Что он не один против целого мира, а весь мир за него в этой схватке и главным образом я.       Однажды так действительно произошло. Одной тихой безлунной ночью он проснулся от кошмара. Точнее, не совсем и проснулся, когда я подскочил к нему, скорее пребывал в неком беспамятстве. Фродо закрывал лицо руками и стонал, почти выл, жалобно и горько. Звал родителей. — Сэм, — обратился он ко мне, одной ладонью нащупав рукав моей рубашки, но другой всё ещё прикрывая глаза. — Сэм, прошу, убей меня. Умоляю, убей! — я не узнал его голоса. Надломленный и скрипучий, он словно принадлежал либо новорожденному, либо умирающему. Долгим, немигающим взором я смотрел на него. — Не смейте об этом просить. Ни меня, ни кого-либо ещё, — единственное, что я произнёс. Не строго, не моляще, с одним только понимаем и вместе с тем желанием защитить его. Обхватив тонкое, бледное запястье, я притянул Фродо к себе и обнял.       Не знаю, сколько мы так сидели. Гладя Фродо по волосам, чувствуя, как он сжимает на спине ткань моей рубашки и тихо, обречённо роптает, я забыл о времени. То был единственный раз, когда по-настоящему успокаивал его я. Во все же остальные разы именно Фродо был спасителем, и за это я не могу простить себя до сих пор. Он вернулся в Шир не героем, а мучеником. И мученикам, как полагается, места среди живых нет.       Так вот они и «поменялись местами» в моём сознании. Хотя, если быть совсем уж честным, я до последнего занимался самообманом. Мне казалось, что его состояние, состояние блуждающих пустых глаз и опущенных уголков губ, временно. Я надеялся на это. Надеялся, что всё вернётся на круги своя. Порой меня мучил вопрос: если Фродо и Рози были «радостью» и «грустью», то кем был я? И вновь ответ прост: верностью. Безукоризненной верностью. Я готов был умереть за него, готов был умереть с ним. Там, на омываемых лавой склонах Ородруина Фродо потух, и я готов был, чёрт возьми, потухнуть вместе с ним! Опаленные, истлевшие, сожжённые мы бы превратились в пепел, что ветер Средиземья пронес бы над головами одержавших победу членов Братства. Развеянные по воздуху, мы неслись бы ко всем освобожденным от тьмы землям сразу.       Но этого не случилось. Невозможно передать словами, как ощущалась мной последняя улыбка Фродо. Скажи я, что от ещё тяжело, но все же бьющегося сердца будто оторвали кусок, это не отразило бы и толики тех чувств. Во многие ночи после этого я просыпался и долго смотрел в потолок, одолеваемый самыми мучительными мыслями. Узнай я о намерениях Фродо раньше, хватило бы мне смелости попробовать отговорить его, сказать: «Прошу, не сдавайся». Хватило бы мне наглости промолвить: «Прошу, не оставляй меня»…       Несмотря на всё своё понимание… Нет, несмотря на всю ту, действительно, верность, я чувствовал себя преданным. Не имея на это права, испытывал ужасную смесь боли, злобы и отчаяния. И после часто думал: что за следы остались на моем лбу и затылке? Одновременно они ощущались и прощанием, и знаком важной, роковой дружбы, и клеймом.       Как же я не понимал раньше?