Ангел похоронитель

1.

      — Антон, сходишь в магазин?       Шастун закатил глаза, откладывая в сторону бесчисленные бумаги, в которых были изложены последние протоколы безопасности. Натянуть на лицо дружелюбную улыбку и, повернувшись, постараться не задушить Арсения казалось задачей непосильной, но он в очередной раз справился.       — Арсений Сергеевич, а заказать доставку вы не пробовали?       Попов окинул телохранителя надменным взглядом, а затем расплылся в слащавой улыбочке. Он распластался на кровати во весь рост, подползая ближе к тому краю, около которого на полу сидел Антон, беззастенчиво обнял его за шею, потираясь нежной щекой о чужую щетину, и протянул плаксиво:       — Не хочу доставку. Хочу, чтобы ты мне выбрал. Ну пожалуйста.       У Антона дёрнулся глаз и зачесались руки. Мысленно он поставил себе ещё одно очко в таблице «сколько раз я хотел связать и отъебать Арсения Попова, чтобы он не сверлил мне мозги своими тупыми запросами» и незаметно сделал то дыхательное упражнение, которое ему показывал Дима. С последним тяжёлым выдохом он поднялся на ноги, выскальзывая из навязчивого объятия, и вежливо поинтересовался:       — Что вам купить, Арсений Сергеевич?       — Чипсы, — вновь теряя к телохранителю хоть какой-то интерес, бросил тот. Откатился назад на подушки и уткнулся в свой телефон, — И газировку какую-нибудь.       Антон кивнул, быстро и уверенно выходя из комнаты молодого графа. Стоило двери закрыться за его спиной, как на лицо Шастуна наползло выражение крайней усталости и раздражения. Эта работа высасывала из него все соки. В голове промелькнула навязчивая мысль о том, не пора ли снова уйти на службу по контракту, но Антон тут же открестился от неё. Быстро смахнул с себя наваждение, собрался, проверяя карманы форменных брюк, и спустился по лестнице, у выхода из дома приветствуя ночную смену.       — Опять поручения этой сучки выполняешь? Не надоело выслушивать его визги? — скучающе поинтересовался Кирилл, щёлкая его пропуском по сканеру. В другой руке он вертел ключи от гаража, и Антон красочно представил, как вонзает их ему в глаз, — Я бы на твоём месте давно его трахнул, — доверительно шепнул парень, заставляя Антона замереть в самых дверях, — Ну, а что? Я считаю, парню-омеге не стоит ожидать чего-то другого. Тем более с таким характером, да?       Антон считал, что такие люди, как Кирилл не имели право существовать в цивилизованном обществе. Антон думал, что, вынув ключи из хлюпающей глубины глазницы, их можно было бы запихнуть ему в глотку. От таких ран не умирают быстро, поэтому он успел бы насладиться бесполезными криками и мольбой о пощаде. И трахнуть бы тоже успел, без растяжки и жалости, но на этом этапе размышления застопорились. Антон решил, что не хотел бы мараться о такого подонка, поэтому, подавив огонь раздражения внутри, лишь вежливо улыбнулся, выскакивая за дверь и махая рукой на прощание.       Вообще-то Антон не был настолько жесток.       Ладно, он был достаточно жесток, чтобы побывать во всех горячих точках, искромсать кучу людей, а затем вернуться с относительно здоровой психикой и податься в киллеры. Потому что на службе, что странно, случайные убийства не поощряли, там каждый труп надо было обосновать, а в частной конторе главное — выполнить цель, а сколько ты народу в угоду этой цели порешишь — исключительно твои проблемы. (С башкой проблемы, если что.)       Был ещё один несомненный плюс частной конторы — ей заправлял его лучший друг.       — Ну, и что на этот раз сделал твой ненаглядный Арсений?       Антон даже трубку к уху поднести не успел, а Дима уже его огорошил. Шастун раздражённо отбросил едва начатую сигарету и неосознанно зашагал быстрее.       — Да мне просто скучно стало, пока в магазин иду! И с чего это он мой?       — Может, потому что сейчас середина ночи, а ты топаешь пешком в магазин за… Что там он у тебя попросил?       — Чипсы.       — Чипсы! — Дима рассмеялся, оглушая Антона своим ехидством, — Ты послушно вышел из дома в темноту морозной ночи за чипсами! Только попробуй сказать, что он тебе не нравится.       — Я послушно вышел из дома, потому что в данный момент играю роль его телохранителя, которого он использует, как мальчика на побегушках, — медленно закипая, прошипел Антон, — Я терпеть его не могу, Дим!       — Так кончил бы давно его и всё, — цокнул Позов, громко пережёвывая что-то хрустящее и сочное. Наверняка, Катя заготовила на ночь фруктовую тарелку, понимая, что муж спать раньше пяти утра не ляжет, и пусть он лучше жуёт что-то растительное, чем свои идиотские крабовые снэки, — Я понимаю, что нам ещё не перевели всю сумму за его голову, но раньше тебя такое не останавливало. Если бесит — грохни, делов-то.       Антон нахмурился, перекатывая во рту горечь недокуренной сигареты.       Конечно, озвученная Димой мысль не раз появлялась в смышленой голове Антона, но он всегда её отметал. Явных причин для выжидательной тактики никогда не было, он ориентировался исключительно на свою интуицию, которая буквально вопила о том, что нахального Попова-младшего стоило оставить на сладенькое. А интуицию Антон зачастую слушал даже охотнее, чем язык фактов и доказательств.       Как-то где-то под Ираком один полуживой старец на ломаном русском сказал Антону, что глазами он — вылитый хищник. Не физиологически, потому что, конечно, все люди — хищники, за исключением тех, кто питается травой, солнечным светом и чувством собственной святости. Но старец говорил метафорически.       И, когда Антон с жадным удовлетворением душил этого пиздливого предателя, наступая на его горло тяжёлой подошвой солдатских сапог, он действительно понял, о чём ему пытались сказать. Он же всегда хотел крови. Вспоротых животов, страха, застывшего в мёртвых глазах, криков боли. Когда жертва трепыхалась в руках, пыталась отползти и найти спасение, когда сипела изодранной глоткой, захлёбываясь розовой пеной, и царапала землю, цепляясь, но будто бы роя самой себе могилу, — у Антона вставал.       Конечно, хищники никогда не убивали ради своего удовольствия, они делали это только, чтобы утолить свою жажду и голод. Но Антон считал, что у него тоже была жажда. Какой-то бесконечно глубокий внутренний сосуд, который нужно заполнять чужими страданиями, чтобы чувствовать себя живым.       Возможно, это было что-то больное. Скорее всего, он был нездоров. Но никто никогда не пытался его излечить, а Антон получал слишком откровенное удовольствие от собственной мании, чтобы даже просто задуматься над необходимостью перемен.       В конце концов, в их конторе было много больных людей. Просто большинство были помешаны на деньгах, которые им платили за самые отвратительные и бесчеловечные вещи, а Антон был помешан на крови. И, когда он выполнял заказ, мог себе позволить уничтожить и растереть в костяную пыль тех, кого считал действительно виновными, пусть это и значило, что денег за такое извращённое выполнение заказа он не получит. А вот помешанные на деньгах о справедливости никогда не думали. (И чьи моральные ориентиры были хуже?)       Поэтому, да. Дима был прав, когда предлагал грохнуть Арсения уже сейчас, пусть за него и перевели только половину от заявленной суммы. Не то чтобы парнишка реально заслужил страшную смерть — ему просто не повезло родиться единственным наследником своего отвратного папаши, на которого несколько именитых мафиозных кланов точили зуб уже не первый десяток лет. На самом деле, только поступая на службу к этому мудаку, Антон думал, что наверняка снова исполнит заказ по-своему.       Убивать омегу, с самого пубертата запертого в доме, хотелось в последнюю очередь, поэтому Антон воспринимал это как возможность отдохнуть от рутины, ненадолго расслабиться, играя роль телохранителя молодого (и симпатичного) графа. Возможно, рассчитывал периодически раскладывать мальчишку на его же кровати, сцеловывая слёзы и наслаждаясь отзывчивостью девственного нутра.       И ведь, казалось бы, не так тяжело было следить за парнем, которому не позволялось выходить за пределы поместья. Который почти не видел людей, сутками напролёт лежал на кровати, а из прогулок позволял себе только ежедневные пробежки вокруг дома. Лёгкая работёнка, быстрые деньги.       А нет, Арсений обладал настолько скверным характером, что умудрялся вывести охранника из себя одним только тоном голоса. Надменным, гордым, всезнающим. Будто он был неприкасаемым, непререкаемым. Как будто он, ни разу не выйдя за ворота, уже знал всё и про всех.       Господи, как же часто Антону хотелось просто уткнуть его носом в собственный пах и заставить плакать. Желательно не один раз, а систематически. Чтобы сбить с него спесь, дать почувствовать себя ничтожеством, жертвой в руках голодного и жадного монстра. Увидеть, как в глазах нарастает страх, и услышать, как в сорванном голосе зреет паника.       Да. Этого хотелось. А вот убивать…       — Молчишь, — надменно протянул Дима, — Значит, запал на него.       — Хотеть трахнуть и запасть — это разное, — тут же отозвался Шастун, понимая, что сейчас пытался убедить скорее себя, чем Диму. Женщина на кассе покосилась на него нахмуренным взглядом, но продолжила пробивать немногочисленные товары, отчаянно делая вид, что её этот разговор никак не трогал, — И я хочу именно трахнуть его.       — Брат, да разве я ж против? Хочешь трахнуть — вперёд, разрешаю.       — Я себе не разрешаю, — хмуро гаркнул в трубку Антон, сгребая пакет и пулей вылетая из супермаркета, — Как представлю, сколько из него желчи после этого польётся… Фу! Он мне мозги уже сейчас выносит, а я даже пальцем его не тронул! Себе дороже с ним ебаться. Я лучше дождусь денег, грохну кого-нибудь и закончу с этим.       — Как скажешь, родной, — благосклонно выдохнул Дима, — Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне. Не забудь сделать меня свидетелем на вашей свадьбе.       Возмущения Антона Дима уже не услышал, потому что тут же отключился.       Весь путь обратно Антон нудел себе под нос что-то бессвязное, пытаясь убедиться, что он действительно не испытывал никаких нежных чувств к своей мишени. Да, он не особо хотел Арсения убивать, но только потому, что тот никому ничего плохого не сделал. Этот мальчишка жил в изоляции, в окружении бет и нянечек-омег, не знал ни боли, ни страданий, получал всё, что хотел, и, конечно, на этом фоне вырос крайне избалованным и наглым. Арсений Антона бесил и делал это настолько профессионально, что всерьёз раздражать это перестало уже на втором месяце службы. Поэтому, если Антон и жаловался на Попова-младшего, так это только для вида и поддержания статуса великомученика (хотя раз на раз не приходился, конечно, порой его выходки переполняли чашу терпения, и недовольство поднималось вполне реальное).       Конечно, Антон понимал, что, если полную сумму за голову Арса всё-таки перешлют, то ни о какой жалости речи идти не может. Возможно, он просто сделает это ночью, когда Арсений будет спать, чтобы не напугать его. Приставит дуло к виску и тихим выстрелом через глушилку отправит на тот свет. Насколько бы бесючим Арсений не был, почему-то видеть, как его нежная кожа лопается под напором лезвия ножа и заливается алой кровью, не хотелось. Именно Арсения уродовать не хотелось, он был до безобразия прекрасен, чтобы поступать с ним, как животное с куском мяса.       Но это был лучший вариант, где и деньги отправят, и задание Антон сможет выполнить. Ну, а если не отправят? Не мог же он терпеть его до конца жизни, выжидая нужное количество нулей на счету?       Тогда Антон не исключал вариант, где однажды, не вытерпев очередную нахальную усмешку, завалит Арса на его кровать, отымеет, а затем уйдёт. Насладится, наконец, телом, о котором слишком часто мечтал, а потом просто исчезнет и оставит его в одиночестве. Жалость жалостью, но Антон не был благородным рыцарем, который мог терпеть все королевские истерики, надеясь, что сможет что-то изменить и исправить. Антон не был нянечкой, не был воспитателем. Он был хищником, который брал то, что хотел, и так, как хотел.       Хотя, возможно, он просто устал.       Слишком давно никого не убивал, слишком давно ни с кем не трахался. Наверняка, он бы даже и не подумал об этом отвратном мальчишке в горизонтальном плане, если бы был в лучшей форме. Сосуд внутри требовал крови и боли, а жажда делала с сознанием людей и не лучшие вещи.       Да, Антон мысленно согласился с этим, когда открыл дверь в особняк. Хотел поздороваться с Кириллом, но тот лежал ничком на своём стуле с простреленной головой, так что наигранная вежливость была бессмысленна.       Антон моментально собрался.       В доме были чужие.       Пакет из магазина остался рядом с остывающим трупом, а Шастун выхватил пистолет из кобуры и тихим шагом направился вверх по лестнице. Ему было всё равно, кто и зачем пришёл в этот дом, его целью являлся Арсений, и сейчас его худощавая фигурка светилась в голове красной точкой на карте. Арса необходимо найти. Чтобы спасти или убить — по обстоятельствам, но сначала просто найти.       На втором этаже, ближе к заветной комнате, трупов становилось больше. Многие из них были продырявлены со всех сторон — здесь явно произошла интенсивная перестрелка. Антон окинул груды будущего биомусора почти скучающим взглядом, ловко обогнул каждую неаккуратно раскинутую ногу или руку, а затем осторожно надавил на ручку, распахивая дверь.       Сама комната была пуста, но по стенам вились причудливые узоры брызг крови, на полу в беспорядке валялись одеяла и подушки, а у окна сгрудилась куча полумёртвых наёмников, истекающих последней кровью на белоснежные оборванные шторы.       Антон внутренне уже почти закипал. Крови вокруг было слишком много, трупов — мало, значит, часть из этого принадлежала кому-то ещё, возможно, даже Арсению. Окно было закрыто, значит, Арсений не успел уйти сам. Значит, его могли забрать. Значит, он его упустил.       Упустил! Отвлёкся всего на полчаса и упустил того, кого пас почти полгода!       Из коридора послышался шорох, и Антон рывком двинулся в сторону источника звука. Пистолет горел в руке, ярость клокотала в груди и, когда мужчина ворвался в кабинет, он выверенным движением вскинул дуло и направил его на… испуганного Арсения.       — Антон! — подскочил тот, показывая пальцем куда-то в сторону, — Он там!       Шастун не потерял и доли секунды на лишние мысли. Он даже не обернулся на движущуюся тень, когда отвёл руку с зажатым в ней пистолетом и нажал на курок. Прозвучало два выстрела, и оба попали в цель. Мужчина в чёрном зашатался, а затем упал на стол, извергая хлюпающие звуки из простреленной глотки.       Арсений, замерший в своём углу с горючими слезами на глазах, недовольно скривил губы и закричал:       — Где ты был, придурок?!       — За чипсами тебе ходил, — даже несколько оторопев от такого наглого тона, покладисто ответил Антон. Когда первая волна концентрации схлынула, Шастун наконец позволил себе обернуться и рассмотреть комнату. Под ногами мерзко хлюпала остывающая масса из крови, кишок и пуль, а возле стола полусидя расположились два трупа, один из которых, несомненно, был старшим Поповым, — Что тут произошло?       — Не знаю, с чего всё началось, но в какой-то момент ко мне в комнату залезли какие-то придурки. Схватили меня, потащили в кабинет. По дороге часть из них пострелял кто-то из наших, эти отбивались… Я думал, меня тоже убьют прямо там! — истерично взмахивая руками, рассказывал Арсений. Из угла своего не уходил, будто бы всё ещё боялся, что замерший на столе мужик может подняться, — Пока дошли до кабинета, тут уже отец с этим лежали. Перестреляли друг друга, получается. Ну и, когда оставшиеся в живых это увидели, сбежали. Кроме этого… он… он хотел…       — Трахнуть тебя? — без капли сочувствия предположил Антон. Но даже не посмотрел в сторону задохнувшегося возмущением и паникой Арсения, будто бы его история и не была ему интересна, а спрашивал он из чистой вежливости. Наклонился над вторым трупом и пнул его в живот, чтобы наклонить в сторону и лучше рассмотреть.       — Почему ты такой спокойный?! — уже практически задыхаясь от слёз, прошелестел Арсений. Его пугал холод в голосе телохранителя, его пугали грубые движения и жестокие слова. Он будто бы не знал этого человека, хотя жил с ним бок о бок уже достаточно долго, — Что ты делаешь? Почему ты..?       — Замолкни, молю тебя! — рыкнул Шастун, вскидывая на омегу острый хищный взгляд, — Видишь этого парня?       Арсений оторопело кивнул, цепляясь дрожащими окровавленными пальцами за оборванные шторы. Его лицо было покрыто тонким слоем пыли и грязи, дорожки слёз только светлели чистыми полосами на щеках, одежда была порвана, свисала с костлявого тельца некрасивыми лохмотьями, а кожа горела смущением под плотоядным взглядом мужчины.       Антон мог поклясться, что слышал, как быстро билось его испуганное сердце. Больших сил ему стоило заставить себя остаться на месте и продолжить вести цивилизованный разговор, хотя внутри всё буквально горело от желания податься вперёд и смять дрожащие губы собственными зубами.       — Это мой заказчик, — и пока Арсений не начал задавать свои тупые вопросы своим прекрасным надломленным голосочком, торопливо встал с места, делая два шага назад, — Он нанял меня, чтобы убить тебя. Пригрозить твоему отцу. Или отомстить. Я так и не понял.       — Это глупо! Мой отец меня ненавидит. То есть.. ненавидел, — импульсивно выпалил Арс, пусть и заметно сжался от новой пугающей информации, хотя, похоже, подставной телохранитель не был для него шокирующей новостью. Он потупил взгляд на залитом кровью ковре, кривя губы в отвращении, — Моя смерть не была бы наказанием для отца. Он бы ещё поблагодарил за это, наверное.       — Ну, видимо, поэтому мне и отправили только половину суммы, — задумчиво протянул Антон. Вопреки всему, огонь голода внутри и не думал потухать. Оставаться на месте кровавой расправы с нежным и ранимым Арсением под рукой с каждой секундой было всё опаснее, поэтому Шастун вдохнул побольше воздуха в лёгкие и постарался дружелюбно улыбнуться, — Знаешь, думаю, я тебя отпущу. Деньги мне так и не перевели, заказчик мёртв. Твой отец тоже… Да, думаю, мы с тобой вполне можем разойтись на мирной ноте.       И, не позволяя себе лишний раз даже взглянуть на прекрасно-несчастного Арсения, пулей сорвался вниз по лестнице.       На сборы немногочисленных вещей и торопливые переговоры с Димой ушло не больше получаса. Тем не менее, когда Антон открыл свою машину, заводя двигатель и прогревая салон, на переднем пассажирском месте уже сидел чистенький и готовый к поездке Арсений.       — Не понял, — оскалился Антон, даже не пытаясь скрыть раздражённый рык, — Ты чего тут делаешь, сладость? Я отпустил тебя, ты не понял?       — Отпустил? — нахально вздёргивая бровь, протянул Попов, — И что я теперь должен делать? У меня полный дом трупов, а за пределами поместья знакомых нет! Куда мне идти?       — Да мне какое дело до этого?       — Ты взялся за меня, — ткнув Антона в грудь, прошипел Арсений. Сощурился ещё так мерзопакостно, будто реально собирался напугать надменным блеском голубых глазок, — Ты был ответственен за мою жизнь. Как телохранитель и как киллер. Поэтому я считаю справедливым, чтобы ты исполнил свой долг до конца.       — Не понял. Ты хочешь, чтобы я тебя убил?       Арсений ничего не ответил. Только пожал плечами и отвернулся к окну, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.       — Ну, — Шастун задумчиво почесал затылок, мысленно прикидывая, где можно было сбросить незапланированного пассажира и не привлечь этим внимание. Сердце опасно кольнуло, стоило взгляду соскользнуть на одинокую слезинку, скатившуюся по бледной щеке, и Антон устало привалился лбом к рулю, — Какой же я дурак… Ладно! — Арсений вздрогнул, быстрым движением стирая слезу, но так и не развернулся, демонстрируя полное безразличие, — Ты ещё пожалеешь, что за мной увязался, так и запомни! — заключил Шастун, а затем наконец покинул двор поместья.

2.

      Дима смеялся так долго и заливисто, что Антон в какой-то момент даже заскучал. Бутылка пива в ладони уже успела нагреться, приготовленный на скорую руку омлет остыть, а аппетит напрочь пропасть. Пока друг напротив не мог успокоиться, Антону ничего не оставалось, кроме как следить за хаотичными перемещениями Арсения по квартире.       Тот уже добрые пару часов носился из угла в угол, расставляя какие-то свои пахучие банки-склянки, раскладывая вещи в шкафу (ради этого даже скинул на пол несколько Антоновых футболок, но тот решил полностью проигнорировать наглое вторжение в личное пространство), оккупируя всю полку над раковиной в ванной (где раньше стояла только пена для бритья, поэтому Антон не особо протестовал). В конце концов, Арсений добрался и до кухни.       Антон знал, что Попов готовить не умел, но почему-то у того оказалось до неприличия много вещей, которые необходимо было оставить на кухне. Это и множество пакетиков с листовым чаем, и сиропы, и соусы, и книжки какие-то, и таблетки. И всё время, пока Антон неотрывно следил за Арсением меланхолично уставшим взглядом, Дима почти задыхался от смеха.       — То есть, — с трудом выдавливая первые слова, выпрямился на месте Позов, — Ты мало того, что не убил его, так ещё и притащил к себе домой?! Всё ещё утверждаешь, что он тебе не нравится?       Арсений на фоне вскинулся, от неожиданности уронив какие-то маленькие пластмассовые баночки. Уставился округлившимися глазами на Антона, поймал его пристальный прищур, а затем показательно скривился и отвернулся. За баночками наклонился, но то ли специально, то ли просто от природы ему такая грация досталась — сделал это движение настолько плавно и медленно, что Шастун невольно испустил уставший вздох. Он не пялился, честное слово, и ни о чём непристойном не думал. Он мысленно прикидывал, как будет с этим безобразием жить и каким успокоительным стоит запастись.       Дима же, наблюдавший за всей этой сценой со стороны, снова прыснул со смеху прямо в бутылку. Но больше ничего не сказал, впервые за добрые полчаса смачивая саднящее от смеха горло напитком.       — Во-первых, я никого никуда не тащил, — смеряя друга недовольным взглядом, начал Антон, — А во-вторых, была бы моя воля…       — Ты всё ещё можешь его грохнуть, — перебил его Дима, с деловым безразличием наблюдая за тем, как замер у холодильника Арсений, — Деньги нам не отправили, заказчик мёртв. Никто не будет против, ты же знаешь.       У Арсения дрожали руки, когда он оставлял последнюю баночку в дверце пустого холодильника. Ещё некоторое время он напряжённо пялился на одинокую тарелку с заплесневелым сыром, а затем громко захлопнул холодильник и, бросив испорченный продукт в мусор вместе с посудой, унёсся в комнату. Потеряв его из виду, Антон перевёл взгляд на Позова и вскинул бровь, но тот только махнул рукой, беззвучно посмеиваясь.       Дима не был жестоким.       Конечно, он был безразличен — без этого было бы сложно вести бизнес подобного рода, — немного менее справедлив и морально устойчив, чем тот же Антон, но не жесток, нет. Он не любил кровь, не любил расчлененку и пытки, да и в целом предпочитал на все «прелести» бизнеса смотреть со стороны (а, желательно, вообще не смотреть).       Поэтому Антон знал, что Дима не был серьёзен. Он бы никогда не предложил ему убить уже спасённого человека, тем более, омегу. Тем более, когда последние месяцы только и делал, что намекал на взаимные симпатии. У Позова просто было хорошее настроение, а в такие моменты он любил жестоко подшучивать и глупо улыбаться, наблюдая за тем, как не знающие его люди теряются и пугаются.       Арсений вот определённо испугался. Но не растерялся.       На стол между мужчинами приземлилась увесистая дорожная сумка. Омлет подскочил на тарелке и свалился на пол, а из открытого кармана сумки вывалилось несколько связок банкнот крупного номинала. Арсений деловито подобрал их, запихивая на место, как бы невзначай демонстрируя, сколько их ещё было внутри.       — Это что? — комично замерев на месте, подал голос Шастун.       — Наследство, — ершисто ответил ему Арс, с важным видом скрещивая руки на груди, — Прихватил, чтобы потом не таскаться по адвокатам. Сколько там вам недоплатили? Здесь хватит.       Дима растянулся в довольной ухмылке, переводя знающий взгляд на омегу. Тот заметно сжался под натиском его авторитета, сбиваясь с нужного настроя. Вновь стал таким нежным и покладистым, что Антон даже слегка нахмурился, ощущая себя лишним.       — Зачем ты..? — устало вцепившись в волосы на затылке, протянул Шастун. Перехватил внимание Арсения, заглядывая в его блестящие беспокойством глаза, и невольно поднял голос:       — Ты реально хочешь, чтобы я тебя убил?! Или что? Как это вообще понимать?!       Арсений ничего не ответил. Насупился только и пожал плечами, вновь отворачиваясь к невероятно довольному Диме.       — Забери это, — покровительствующе протянул тот, отпихивая сумку назад, к краю стола, — Никто тебя не тронет. И платить за это не надо, — словив удивлённый взгляд Антона, тихо рассмеялся, прикладываясь к своей бутылке, — Только веди себя тихо, а то, вон, Антон Андреевич и так тебя еле терпит. А мы же не хотим испытывать его гостеприимство на прочность, правда?       Арсений покладисто кивнул, забрал сумку и унёсся в свою комнату. Антон проводил его всё таким же удивлённым взглядом, мысленно подмечая что, вообще-то, это была его комната, но теперь, видимо, его спальное место перекочевало на диван. Когда Шастун обернулся к Диме, явно жаждущий хоть каких-то объяснений, тот улыбнулся подозрительно широко.       — Тебе жалко что ли? Пусть живёт.       И Антон не стал с ним спорить, потому что, во-первых, слишком устал, а во-вторых, ему действительно было не жалко. Мысль о том, что не жалко было, только когда дело касалось Арсения, настойчиво отметал, из раза в раз прикладываясь к уже до омерзения тёплой бутылке.       Антон первые дни пытался понять, чем он руководствовался, когда разрешил Арсению жить с ним.       Его квартира находилась в новостройке. Соседей пока элементарно не было, инфраструктуры — тоже. Двадцатый этаж, что практически парил над облаками в те дни, когда город застилало густым покрывалом тумана и смога. Полное уединение и умиротворение.       И Арсений.       Шумный, капризный, требующий быстрый интернет, хорошую доставку продуктов и тёплое одеяло. Одеяло! В комнате было около двадцати градусов, жарко, душно, а он с громким возмущением изо дня в день выпрашивал ублюдское одеяло из овечьей шерсти, которое весило под тонну и стоило соответствующе.       Но ладно, Антон не жадный, он купил это одеяло. Настроил интернет, нашёл неплохой магазин в соседнем доме. Починил кран, повесил зеркало, собрал новый стеллаж, расхламил балкон и прикрутил карнизы. За последний месяц он сделал вообще всё, что только попросил Арсений, но у того, кажется, требования вообще не иссякали.       — Зачем тебе новая одежда? Ты же никуда не выходишь.       Кажется, бестактный вопрос Антона и его попытки продолжить просмотр очередного тупого сериала на СТС настолько взбесили Арсения, что он даже позволил себе подойти к мужчине практически вплотную.       Антон невольно задержал дыхание. После того дня, когда он признался Арсу в том, что был нанят, чтобы его убить, Попов побаивался его. Возможно, неосознанно, но прятался от него в комнате как можно дольше и обходил стороной, если покидал её пределы, стараясь как можно реже влезать в личное пространство. Раньше он часто обнимал Антона, насмешливо щипал за бока или оставлял на щеках пропахшие карамельками поцелуи, но это было до того, как он узнал, что хладнокровный телохранитель — не менее хладнокровный убийца. А сейчас…       — А, может, я хочу выйти, но мне не в чем? — выверенным движением скрещивая руки на груди, гордо вскинул нос Арсений, — Или что? Ты думаешь, я буду вечно сидеть тут и хлопотать над тем, чтобы твоя ублюдская холостяцкая берлога стала хотя бы немного похожа на жилой дом? Я тебе не жёнушка, чтобы делать это бесплатно!       Громкий выкрик Арсения стал настоящей усладой для ушей, и только постфактум Антон осознал, что это он сам заставил омегу кричать. Сделал подсечку, поймал в полёте и опрокинул на диван, вдавливая собой в мягкие подушки и тепло пледов.       Арсений испуганно часто задышал. Его шея практически сразу покрылась красными пятнами то ли смущения, то ли жара напряжения. Он упёрся дрожащими ладошками в каменную крепость чужой груди, словно хотел оттолкнуть и вырваться, но, как послушная и умная травоядная зверюшка, лишний раз не двигался. Замер, вжимая шею в плечи и часто-часто моргая.       — Что ты..? — прошелестело откуда-то из глубин его надломленным голосом, и Антон, не сдержавшись, сыто облизнулся, довольствуясь произведённым впечатлением. Он стиснул тонкие плечи в своих ладонях, надавил сильнее и наклонился. Пророкотал почти в самые губы, выдавливая вместе с недовольным рыком:       — Не зазнавайся, — а затем слегка приподнялся, чтобы увидеть долгожданное смирение в льдистых глазках, — Ты здесь не гость. И я не обязан тебя терпеть.       Однако никакого смирения он так и не увидел. Да, страха в глубине зрачка было много, он блестел капельками слёз на кончиках ресниц и мягко перекатывался волнами по морской расцветке радужки. Но смирения, покорности и стыда там не было. Только упрямый огонёк недовольства.       — И что? — чуть в нос из-за неконтролируемых рыданий, проговорил Арсений, — Убивать меня ты не хочешь. Может, тогда продашь? — Антон нахмурился, отпуская дрожащие плечи и вставая на колени, поднимаясь с Арса. Тот засопел, злобно стирая колючие слёзы рукавом (не своей) футболки, но не отвернулся, продолжая пилить твёрдым надменным взглядом, — А что? За меня много дадут. Продашь меня?       — Замолкни, — наконец откидываясь на своё место, прикрыл глаза Антон, — Иди, я там кашу тебе приготовил. Овсяную, с ягодами, как ты и просил.       Он не сдвинулся с места и даже бровью не повёл до тех пор, пока Арсений не скрылся за проёмом двери. А потом на долгое время залип в телевизор, но так ничего не увидел и не услышал. Даже ни о чём не подумал. Очнулся, только когда откуда-то из кухни раздался стук вилки о тарелку, и тогда отозвался громким:       — И скинь мне всё, что ты там хотел заказать.       Потому что, объективно, с Арсением не было так уж и плохо.       Антон признавался в этом неохотно даже себе, но он успел привыкнуть к капризному парню — всё-таки больше полугода прожил с ним, терпел все закидоны и иногда даже искренне смеялся над глупыми шуточками. Да, Арс бесил, у него был сложный характер и нескончаемый поток претензий, но Антон тоже был не сахар, откровенно говоря. И теперь, когда Шастун мог себе позволить не сдерживать жестокие подначивания и ответные колкости, это превратилось не в мазохистское потакание мальчишеским дуростям, а в равноправный обмен оскорблениями.       Эта игра в ненависть, повторявшаяся изо дня в день, разогревала внутреннее пламя обожания, и Антону было всё сложнее скрывать свою яркую улыбку всякий раз, когда Арсений срывался на несдержанный смех в череде уже почти глупых ругательств. Конечно, он всё ещё бесил, но теперь это была какая-то сложная и смешанная эмоция. Будто бы без его невероятно язвительного характера и высокомерных закидонов день станет хуже, а настроение испортится. И Антон ничего не мог поделать, когда признавал, что просто прикипел к Арсению, принимая его нахальность и жадно отслеживая те редкие моменты, когда он становился обворожительно нежным.       А Арсений был очень нежным. Он, в силу изоляции, часто был голоден к тактильному общению. Вслух никогда не просил, но от случая к случаю вешался на шею, ластился под руку и откровенно наслаждался теплом чужого тела, если удавалось заставить телохранителя лечь рядом и позволить заснуть прямо на его крепком плече. Антон быстро понял, что Арсений — недолюбленный ребёнок, отчаянно требующий внимания и любви и не понимающий, как нужно просить об этом правильно. И сейчас, когда он неосознанно опасался Антона, держа приличную дистанцию, эта его нестерпимая нужда читалась чуть ли не прямым текстом бегущей строки на лбу.       Да Антон и сам признавал, что ему не хватало этих мимолётных нежностей. Он считал себя жестоким и холодным, но Арсений, с этой его дрожащей от частого дыхания грудью и россыпью румянца на щеках, успел приучить к спонтанным объятиям и тактильным знакам внимания.       Уже практически лёжа на диване и немигающим взглядом пристально следя за перемещениями персонажей на экране, Антон пытался понять, почему же Арсений перестал его трогать. Эта мысль звучала в голове обидчиво, насупленно, будто теперь недолюбленным ребёнком был сам Антон. Шастун даже встал с места и отправился на кухню, намереваясь то ли проветриться, то ли допытаться до правды уже у самого Арсения.       Тот, кстати, с огромным удовольствием ел ещё тёплую кашу, параллельно залипая в новеньком смартфоне, на который Антон пока не купил симку, но к интернету уже подключил. С его появлением Арсений испуганно вздрогнул, но вида не показал, хотя Антон заметил, как его нога под столом начала быстро нервно дёргаться. Вверх-вниз, с носка на пятку, вверх-вниз.       Ну, конечно.       Дело было в страхе.       Антон даже несдержанно громко выдохнул от этого осознания. Сам же упивался этим чувством и не смог сопоставить, что именно из-за него Арсений не был прежним в полном смысле слова. Только вот почему он его боялся? Антон при нём никакой излишней жестокости не проявлял. Пару раз грубо изъяснился, это да, но ведь не успел ещё показать своей «животной» стороны. Убийства и кровавая баня Арсения, выросшего в эпицентре бандитских разборок, в целом вряд ли могли напугать, поэтому ПТСР Антон даже не рассматривал. Но если Арсений не боялся самого Антона, то, получается, боялся того, что Антон мог с ним сделать?       Чтобы узнать точно, проще всего было спросить напрямую. Но Антон знал, что гордый Попов никогда не признается ему в своей слабости, поэтому пошёл обходным путём.       — Вкусно? — не прекращая пилить Арса бдительным взглядом, спросил он.       — Так себе, — моментально отозвался тот, хотя с момента, когда хозяин квартиры появился на пороге кухни, ни одной ложки ко рту не поднёс.       — Какой же ты неблагодарный, — с нескрываемым недовольством протянул Антон, наблюдая за тем, как сжался Арсений. Как его нога замерла, взгляд опустился вниз, а губы поджались. Как страх сковал его тело, вынуждая готовиться к худшему.       Вопреки всему мальчишка уже привычным безразличным жестом пожал плечами и выдавил язвительное:       — Так продай меня.       И, кажется, даже задержал дыхание, ожидая ответ.       Антон невольно растянулся в довольной улыбке. В полной тишине подошёл ближе, присел на корточки и с любопытством заглянул в застекленевший взгляд голубых глаз.       — Кашу ешь, говорю, — произнёс неожиданно нежно и мягко, со светлым удовлетворением замечая, как расслабился омега, послушно поднося ложку ко рту.       Теперь, когда Антону всё стало понятно, он подавил недовольство собственной гордости и проговорил тихо-тихо, так, чтобы его слышал только Арсений и червь сомнения, засевший в виске:       — Я тебя не продам. И не убью. Если бы я хотел от тебя избавиться, то уже давно бы это сделал, — поймав наконец беспокойный влажный взгляд, наклонил голову, будто это могло помочь заглянуть глубже, не на дно зрачка, а в самую душу, — Ты уйдёшь отсюда только тогда, когда сам этого захочешь. Понятно?       Арсений едва заметно кивнул, после чего произошло два важных метафорических события: страх в его глазах практически полностью растворился водной рябью по океанической глубине радужки, а червь сомнения с громким мультяшным визгом покинул свою уютную норку в голове Антона.       Говоря глобально, Антон не понимал, как Арсения могла пугать перспектива уйти из его дома — по его субъективному мнению он был, мягко говоря, не самым прекрасным сожителем: грубым, жестоким, не особо заботливым. Да, он готовил неплохо, да, вопреки собственным принципам, терпел все Поповские закидоны, да, выполнял все его же хотелки… Вообще-то со стороны, наверное, могло бы показаться, что он идеальный сожитель, но Антон знал, что он не мог дать того, в чём Арсений нуждался.       Антон не особо понимал, как нужно заботиться. Да и узнавать не собирался. Он не волновался о здоровье омеги, когда шутки ради выключал горячую воду и вынуждал мальчишку выбежать из душа с громким ором и одним полотенцем на бёдрах. Он не беспокоился и о его душевном состоянии, когда каждый день с мерзкой улыбкой на губах напоминал о том, как часто и подробно планировал его убийство, какой идиотской смертью погиб его отец и что бы с Арсом сделал тот ублюдок, если бы Антон его не пристрелил. Антон знал, что не мог дать того, в чём нуждались ранимые омеги, пережившие стресс.       Но, видимо, Арсений и сам прекрасно разбирался, в чём именно нуждался. Потому что он кривился, обиженно сопел, но только вскидывал вверх средний палец и продолжал делать то, ради чего вышел из убежища своей комнаты. И терпел, и принимал всё то, что ему давали.       Конечно, Антон всё ещё был жестоким. Это не могли изменить ни кашки по утрам, ни нежные разговорчики в тишине вечера, ни пугающая терпеливость. Несмотря на всю неумелую гостеприимность, что он с широкой руки преподносил Арсению, он всё ещё представлял по ночам некрасивые картинки, где прижимает омегу к столу и с довольным урчанием вонзает зубы в его бледную тонкую шейку. Слизывает слёзы с щёк, сдирает одежду и долго берёт, не особо заботясь о растяжке. Жадное, мерзкое и голодное нутро требовало крови и боли, а Антон просто не мог его удовлетворить, потому что умом понимал, что никогда не сможет действительно навредить Арсению, а на работу выбраться и сделать все эти некрасивые вещи с заслужившими страдания людьми мешал всё тот же Арсений.       И не то чтобы он запрещал Антону уходить из дома. Нет, настолько прямо Арс никогда не действовал. Он не прекращал дерзить, ёрничать и ругаться и делал это постоянно, без перерывов на обед и выходных. Но в моменты, когда Шастун начинал деловито куда-то собираться, объём нахальства возрастал стократ, и тогда Антону приходилось отложить все дела, чтобы поставить зазнавшегося мальчишку на место.       Нежная кожа на щеках Арсения мгновенно покрывалась красными пятнами раздражения, когда пальцы сдавливали челюсть, фиксируя на месте. Попов пытался вырваться, громко ругался сквозь зубы и всё норовил Антона пнуть, но это было заранее обречено на провал. Антон знал, как надавить, как скрутить и ткнуть носом в шершавую холодную поверхность стены, чтобы места для движения просто не осталось.       — Так, сладость, меня твои закидоны уже начинают раздражать, — у Антона в такие моменты даже голос невольно опускался на пару тонов, прокатываясь едва слышимым сдерживаемым рыком. Арсений неизменно вздрагивал от этого, чтобы затем замереть и послушно опустить взгляд вниз, будто бы ему действительно было стыдно за содеянное.       Хотя, конечно, ни о каком раскаянии и речи идти не могло — у омеги вся шея была красная от смущения. Ему настолько сильно нравилась грубая близость, что он, ещё даже не до конца смирившийся со своей нуждой к касаниям, был вынужден признать, что хотел ещё сильнее. И это Антона в равной мере как бесило, так и заводило.       — Ты думаешь, я могу вечно закрывать глаза на твоё отвратительное поведение? — Арсений несдержанно закатил глаза, и Антон едва не рыкнул, вздёргивая его за шкирку. С лёгкой оттяжкой шлёпнул по уже и без того красной щеке, а затем стиснул ещё сильнее, подходя ближе и шипя почти в губы:       — Тебя ёбнуть или выебать? М, сладость? Что выберешь?       Арс, ещё не отошедший от несильной, но очень уж унизительной пощёчины, быстро-быстро заморгал, наконец, действительно стыдливо стараясь спрятать взгляд. Его грудь мелко задрожала от рваного дыхания, а пальцы испуганно вцепились в рукава чужой кофты. На ресницах появилась едва заметная влага, но он не заплакал, просто расчувствовался от слишком сильного давления. Антон всё ещё держал его руки сцепленными за спиной, но, заметив долгожданное смирение, слегка ослабил хватку, просто чтобы не оставить некрасивые синяки на прекрасной белизне кожи.       — Я работаю, не потому что мне нужны деньги, — терпеливо попытался объяснить Шастун. Поймав обиженный голубоглазый взгляд, усмехнулся, сжал щёки чуть сильнее и позволил голодному безумию скользнуть в голос, — Я работаю, чтобы насытиться чужой болью. Понимаешь? Мне нужно кого-то помучить там, чтобы здесь терпеть все твои выходки, оставаясь милым и пушистым.       Арсений запоздало едва заметно кивнул, но, когда Антон отпустил его, делая шаг назад, вцепился мёртвой хваткой в его футболку и потянул назад. Антон нахмурился непонятливо, наклонился, стараясь заглянуть в беспокойные голубые глаза, но Арс только отвернулся, очаровательно алея ушами. Прошептал тихо, надломано, будто сам себя избил, лишь бы перебороть гордость:       — Не нужно меня терпеть, — рвано выдохнул, когда Антон снова встал к нему вплотную, вновь насильно поднимая голову и вынуждая смотреть глаза в глаза. Не смутился, нахмурился, позволяя глумиться над собственной слабостью, — Если тебе что-то не нравится, можешь меня бить. Если тебе нужно, просто… Только не…       И испуганно замер, задерживая дыхание, когда Антон наклонился над ним. С этой его надменной ухмылкой, плотоядным взглядом и довольным сытым огнём на дне зрачка. Наклонился, едва ощутимо прихватил за нос зубами, а затем отстранился рывком. Так быстро и резко, что у Арсения даже колени подкосились от разочарования.       — Я вернусь, — только произнёс Шастун, под бдительным недовольным взглядом Арсения подхватывая сумку, — Это ненадолго, ладно? Веди себя хорошо.       Потому что, конечно, Антон понимал, чего боялся Арсений. И угрожал ему полусерьёзно, хотя, безусловно, раздражался очень сильно, с каждым новым заданием мысленно готовясь к очередному концерту. Потому что Арсений имел полное право цепляться за того человека, что был теперь его единственной защитой от жестокого и незнакомого мира, даже несмотря на то, что этого самого человека ещё долгие недели сам намеренно обходил стороной, боясь подойти ближе.       Антон, игнорируя собственные принципы, всё понимал. И ждал.       С каждым днём Попов становился мягче. Вылезал из своей комнаты чаще, подходил ближе, осторожно касаясь плеча, если хотел что-то спросить, и робко садился рядом на диван, спрашивая разрешение одним только взглядом. На работу реагировал тише, вскоре совсем спокойно отпуская на день, а то и на два, если Антон заранее оставлял ему много еды. Игнорировал жестокие шутки, прятал слёзы обиды и с громким возмущением врывался в личное пространство, вопреки здравому смыслу ластясь под руку.       По сравнению с тем, что он себе позволял в собственной комнате особняка, пока Антон был только телохранителем, а Арсений — хозяином, конечно, объём его касаний значительно сузился. Щипки, например, он себе больше не позволял, как и поцелуи, как и нахальные шлепки. Он вообще мало требовал к себе внимания, или до сих пор опасаясь, что его могут выгнать, или элементарно стесняясь настолько нагло проявлять симпатию.       Тем не менее, к вечеру на Арсения всегда что-то накатывало, и он был особенно нежен и раним: приходил к Антону на диван, ложился рядом, будто бы занятый новой игрушкой на телефоне, но уже через пару минут бросал всё и перебирался под тёплый Антонов бок. Не пытался скрыть нужду в касаниях под кучей оскорблений и криков. Обнимал, щекой к щеке притирался и долго сопел в самое ухо, несдержанно мурча от удовольствия, если Антон, занятый фильмом или очередным сериалом, полусознательно обнимал его в ответ.       Антон уже примерялся. Из чистого любопытства, просто чтобы выяснить границы своего благородства, но и с практической целью. Ему хотелось оттолкнуть глупого омегу, напугать так сильно, чтобы он сбежал раз и навсегда и им не приходилось больше изо дня в день терпеть друг друга.       Это произошло спонтанно, Антон не выбирал момент. В очередной раз, когда Арсений прижался к нему в молчаливом объятии, Шастун благосклонно раскинул руки, позволяя чуть ли не забраться на колени. Арсений охотно принял негласное приглашение, под хитрым и внимательным взглядом Антона самостоятельно залезая в ловушку его рук. И, как ни странно, когда сильная широкая ладонь обернулась вокруг его горла, чуть сжимая и пока лишь слегка перекрывая воздух, не испугался. Не напрягся и не дёрнулся ни в тот самый первый момент, ни когда нажатие стало сильнее, а дыхание — тяжелее.       Антон не успел сделать что-то из того внушительного списка, что ему нарисовало воображение. Он даже не решился придушить Арсения по-настоящему, как в следующее мгновение уже был вынужден отпустить. Всё потому что любые жестокие мысли, любая грубость и любое физическое насилие не смогли соперничать с той теплотой, что поднялась в груди Антона в момент, когда Арсений мстительно укусил его в щёку. Это было едва ощутимо: не настоящий укус, точно не тот, о каком часто фантазировал Антон. Этот был почти игривый. Невинный, глупый и такой… милый?       С того самого момента Антон просто смирился с тем, что любые его ожесточённые фантазии просто не могли стать реальными, пока Арсений даже и не думал бояться его всерьёз. А тот лёгкий, игривый страх, что он демонстрировал в редкие моменты, когда Антон не мог сдержать раздражения и сдавался под напором животного начала ради воспитательной взбучки, конечно, удовлетворял его голодное нутро, но как-то иначе. Не так, как это делали мерзкие, захлёбывающиеся своей же кровью ублюдки с очередного задания.       — Разве я похож на рыцаря, Дим? — смывая с кожи пальцев последние следы пороха, восклицал Антон, — Ты же знаешь, я не терплю нахалов и грубиянов. Раньше не терпел. А этот чем отличается? Почему, даже когда очень хочу, не могу ему навредить?       Повернувшись, Шастун наткнулся на невероятно довольный и настолько же ехидный взгляд друга. Тот скрестил руки на груди, наклонил голову к плечу умилённо и улыбнулся так широко, что, кажется, Антон мог рассмотреть все тридцать два вымученных часами в кабинете стоматолога зуба.       — Ну, давай, — махнул ему рукой Антон. Расслабленно облокотился о раковину, оставляя махровое полотенце на плечах, и закатил глаза, — Скажи, что он мне нравится. Вот настолько нравится, что я на подсознательном уровне не могу причинить ему вред.       — Видишь, мне даже говорить ничего не надо! — от восторга чуть ли не захлопал в ладоши Позов, полностью игнорируя закатившего глаза друга, — Это любовь, брат.       — Да ну тебя, — не выдержав, бросил в Диму полотенцем Антон. Рывком натянул уже высохшую футболку на ещё слегка влажный торс и решительно пошёл на выход, — Всё! Ничего не хочу слышать! Мне ещё на пункт выдачи надо заскочить!       Не то чтобы Антона пугала эта странная сентиментальность. Конечно, он большую часть жизни каким-то образом обходился без любви и лишней привязанности, но не считал, что не способен на нежные чувства. Вообще-то в последнее время, ещё до появления Арсения, он часто замечал за собой нужду к чему-то такому. Когда приходил домой, уставший и побитый, ложился в холодную постель и всю ночь не мог уснуть, ощущая почти реальную боль в костях, потребность обнять, сжать и никогда не отпускать. Хотелось кого-то рядом. Тёплого, мягкого, податливого. Чтобы его дыхание, прижатое грудью к груди, убаюкивало, а тихие сладкие вздохи, выдавливаемые из горла бесстыдными касаниями, возбуждали.       И раньше Антон просто не мог представить человека, способного не только принять его тёмную сторону, но и остаться рядом, не боясь и не пытаясь перевоспитать. Антон знал, что найти такого было просто невозможно, особенно учитывая убойный ритм работы и полное отсутствие желания с кем-либо знакомиться и выстраивать отношения. Поэтому не пытался, поэтому просто продолжал долгими зимними ночами пялиться в потолок и паскудно скулить от тоски.       А теперь рядом был Арсений. Не идеальный, часто далеко не податливый, но очень верный. Конечно, было что-то больное в его отчаянном желании зацепиться за Антона, оставаясь с ним рядом даже тогда, когда он с садистским удовольствием причинял только боль, но… Разве не об этом Антон мечтал?       — Эта неплохая, — критически осматривая балахонистый кусок ткани на теле омеги, протянул Шастун, после чего Арсений уверенно стянул футболку и отбросил в сторону той кучки, что они собирались вернуть, — Эй! Почему ты её отложил?       Арс бросил на своего спутника надменный взгляд через плечо, а затем быстро натянул следующую футболку. Эта была плотная, эластично обхватывала его подтянутый торс, слегка демонстрируя контуры мышц и впадинку пупка. Арс разгладил складки ткани на руках и хмыкнул, довольно кивая.       — Потому что та футболка была слишком большая, — запоздало ответил он. Не съязвил — это Антон посчитал хорошим знаком, поэтому тут же продолжил диалог, не позволяя себе зацепиться взглядом за ладную фигуру:       — Мне казалось, тебе нравится оверсайз.       — Ненавижу оверсайз.       — Ненавидишь?! А почему тогда дома мои вещи таскаешь?       Арсений ухмыльнулся. Показательно медленно стянул понравившуюся вещь и аккуратно сложил её на тумбе. Бросил на Антона совсем ещё неведомый ему кокетливый взгляд и с лёгким придыханием ответил:       — Потому что они твои.       Антон отвернулся, не зная, что на такое ответить. Поймав своё отражение в зеркале, даже испугался — на щеках расцветал стыдливый румянец, а на губах красовалась счастливая улыбка. Поплыл. Да ещё и так неожиданно, что пришлось спрятать горящее лицо в ладонях, лишь бы не позволить Арсению довольствоваться собственным превосходством.       Вот это пугало.       То, как быстро этот мерзкий мальчишка стал чем-то привычным и необходимым. Как его присутствие сделало будни ярче, а скучный быт — приятнее. Для Арсения всегда хотелось готовить что-то вкусное и новое, на что обычно у Антона не хватало сил и желания. Ему хотелось покупать все эти новомодные подписки в видео-сервисах, которые Антону были совершенно не нужны, потому что сериалы на СТС и НТВ — предел его мечтаний. Арсению хотелось приносить домой не только запах крови и пороха, но и интересные истории и сплетни. Как бы страшно это не было признавать, но теперь и Арсений был важной частью этого самого дома.       А ведь он когда-нибудь уйдёт.       Оправится от травмы, стряхнёт с себя ребяческую браваду, расправит прекрасные крылья и взлетит в высоты общественной элиты. Там, где сверкает золото драгоценностей, где льются сладостные речи, где пахнет дорогими духами и новизной. Там, где ему и место.       А Антон отпустит. Потому что ему, конечно же, всё равно на этого мальчишку. Потому что это всё просто игры его бушующих от долгого одиночества гормонов и дурацких хищнических инстинктов. Ну и потому что обещал.       Тяжёлый, недовольный взгляд Антона, видимо, напугал Арсения. Он вздрогнул, выронил очередную кофточку и медленно наклонился, чтобы её поднять. Видимо, это всё-таки было что-то врождённое: его спина дрожала под стальным прищуром Шастуна, и пальцы подрагивали от волнения и страха, но движения оставались плавными и нежными. Аристократичную грацию не могли испортить ни болезненная худоба, ни едва заметные бугры шрамов на пояснице.       — Что за шрамы? — даже не стараясь смягчить свой голос, порывисто спросил Антон. После долгого молчания и не самых приятных мыслей он звучал грубо и резко, но его это волновало в последнюю очередь.       Арс вздрогнул, замирая на половине движения, так и не надев ещё одну кофту из числа заказанных до конца. На долгие мгновения уставился на своё отражение в зеркале, будто бы выискивая что-то на лице и открытых участках тела, а затем перевёл взгляд на напряжённого Антона и тут же отмер.       — Один из киллеров постарался, — ответил будничным тоном, будто бы Антон не мог заметить, как сильно дрожали его губы, — Мне было четырнадцать. Он поймал меня возле дома, притащил к отцу и потребовал… что-то? Звонок или записку какую-то, я не помню. Да и не важно уже, отец всё равно его условия не выполнил.       — Почему?       Антон специально заглянул в его глаза и чуть не задохнулся от нахлынувшего холода презрения и печали. Арсений был недоволен, ему не нравилось вспоминать это, но он не пытался отшутиться или бросить очередную изощрённую издёвку. Не выпускал шипы, а послушно следовал за Антоном, позволяя ему заглядывать за каждую из прогнивших дверей его памяти.       — Потому что мой отец меня ненавидел, — просипел куда-то в пустоту перед собой Арс.       Развернулся снова к зеркалу и медленно и бережно надел последнюю блузку. Она заструилась по его истерзанному телу лёгкой волной, легла нежным молочным туманом на чувствительную кожу и села так хорошо, что и без того прекрасный Арсений превратился в живую картину. Антон никогда не интересовался искусством, но невольно задержал дыхание, стараясь запомнить всё: от нервно заломанных пальцев до несчастно закушенной губы.       — Он говорил, что не было большего позора, чем породить на свет сына-омегу. Даже дочь была бы для него лучше, чем… я, — ногти беспощадно впились в мякоть ладони, но Арсений продолжил стоять ровно и твёрдо. Продолжил говорить, хотя слёзы уже стояли в его горле, а каждое слово царапало сердце, — Он и альф на работу не нанимал не потому что обо мне заботился, а потому что хуже сына-омеги мог быть только залетевший сын-омега, — первые слезинки сорвались с длинных ресниц, и Антон почувствовал, как внутри что-то задрожало от сдерживаемой ярости. Но Арсений не обратил на него внимание, торопливо стёр мокрые дорожки с щёк и продолжил почти равнодушно:       — Поэтому, конечно, когда стоял вопрос о моей жизни, отец не сильно волновался. И тому киллеру это сильно не понравилось. Он распсиховался и пырнул меня несколько раз, пока его не успели скрутить. Я тогда, помню, целый месяц в больнице лежал. Почки еле спасли.       Арсений ухмыльнулся какому-то мимолётному воспоминанию, связанному с тем спокойным месяцем, проведённым вдали от дома, а затем сделал шаг назад, собираясь развернуться на месте и продемонстрировать последнюю блузку во всей красе. Но споткнулся, столкнувшись спиной с твёрдостью чужого торса, и замер, так и не сдвинувшись с места.       Антон стоял так близко, что его частое, тяжелое дыхание колыхало непослушно торчащие локоны волос на макушке Арсения. Он не смотрел в зеркало, не пытался поймать взволнованный взгляд Попова, а только, опустив голову, пялился на пульсирующую точку артерии на его шее. Пытался прийти в себя, пытался заставить ярость, затопившую сознание красным маревом жажды крови, отступить. Вдыхал цветочный аромат шампуня Арсения и мысленно повторял «теперь он рядом, теперь ему никто не навредит, теперь он рядом, теперь ему никто не навредит».       Пытливое сознание заискивающе подсказывало: а что же будет, когда он решит уйти?       Антон взрыкнул, обхватывая испуганно пискнувшего Арсения поперёк живота и прижимая к себе. Ласково, почти неощутимо ткнулся носом в затылок и тихо заурчал, довольствуясь покладистой дрожью зверюшки в своих руках.       Холодные пальцы, будто бы зажившие собственной жизнью, аккуратно поддели край блузки и нырнули под неё, к горячей и бесконечно нежной коже. Пробежались по ней лёгкой щекоткой, нащупали плотные бугры шрамов и замерли в нерешительности.       Арсений рвано выдохнул, окончательно расслабляясь в чужих руках, и только тогда Антон дал себе отмашку. Он методично ощупал каждый шрам. Исследовал пальцами вдоль и поперёк, привалив Арсения лбом к зеркалу и так и не поднимая голову с его затылка. Огладил и потёр каждый неровный край, будто составляя мысленную карту повреждений, а затем накрыл всю истерзанную область своими широкими горячими ладонями и тяжело выдохнул.       Его густой и тёмный взгляд наконец поймал влажный и покорный взгляд Арсения, и внутри разлилось что-то тёплое. Неправильное, жестокое и очень опасное, но такое приятное, что Антон понял — он не сможет отпустить. Просто потому что Арсений теперь — его дом.       Просто потому что и сам Арсений теперь — его.

3.

      Арсений всю свою жизнь был одинок.       Он не знал своей матери, практически не знал отца. Все нянечки, все слуги и охранники не пытались наладить с ним контакт, видели в нём отцовские глаза и ненавидели уже за это поразительное сходство. Арсений ещё ребёнком понял, что любить его никто не будет. Прощать, терпеть, обожать просто за один факт существования.       Сначала он пытался любовь заслужить. Закрыл школьную программу в двенадцать, выучил несколько языков, занимался собой, был любезен и признателен. Но в закрытом доме, где царил полный патриархат тирана-отца, мальчишке с его лицом не могли помочь никакие успехи и личные заслуги. Что хуже — он был омегой, красивым, цветущим и привлекающим внимание даже не способных почувствовать половые феромоны бет. Зависть и злоба окутывали едва оперившегося мальчишку со всех сторон, и вскоре он окончательно разочаровался в своей жизни, даже не успев ощутить её реальный вкус.       Уже будучи подростком Арсений сломался. Он решил: раз уж все вокруг видели в нём только мерзкого сынка большого человека, то стоило этому образу соответствовать. В чём толк от доброты и благодарности, если она разбивалась о стену равнодушия и неприязни? Каждый не особо профессиональный работник их дома позволял себе тычок в сторону единственного наследника, так, может, стоило это хотя бы заслужить?       К моменту, когда в жизни Арсения появился Антон, он уже не надеялся на счастливый случай. Он был покрыт синяками и шрамами, он знал каждый потайной закоулочек особняка, он шугался от любого неосторожного движения в его сторону и так часто разбрасывался витиеватыми оскорблениями, что уже даже не вникал в их суть. От высокого, преувеличенно улыбчивого и учтивого беты Арсений ожидал всего, но точно не того, что в итоге получил.       — На улице холодно, — зевая через слово, произнёс Антон, едва ли открыв глаза, — Ты уверен, что хочешь пойти пробежаться именно сейчас?       — Да, уверен, — закатил глаза Арсений. Шнурки на новых кроссовках завязал потуже, запахнул ветровку на все кнопки и быстрым движением вложил телефон в карман, — Поразительно. Как ты, со своим лежачим образом жизни, остаёшься в форме?       — Быстрый обмен веществ, — зевнул в ответ Шастун, неохотно отбрасывая одеяло в сторону и вставая с дивана, — И что значит «лежачий образ жизни»?! Я вообще-то три раза в неделю на тренировки хожу! А ещё на заданиях бегаю за жертвами!       — Цели, — буркнул Арсений, задумавшись лишь на пару мгновений, чтобы всё же напялить на голову шапку.       — Чего? — хмуро отозвался Антон.       — Правильно называть их не жертвами, а целями, — всезнающе вскидывая нос, закатил глаза Попов. Словил потяжелевший от недовольства взгляд Антона и вскинул руки, — Серьёзно, ты странный! Жертвы, жажда крови, хищничество… Как ты можешь быть бетой с такими животными замашками?!       Антон в ответ только пожал плечами и безмолвно скрылся за проёмом кухни. Арсений потоптался в прихожей ещё пару минут, проверил все необходимые предметы в карманах и только тогда вышел из дома.       Первый шаг в морозное утро улицы оказался слишком… обыкновенным. Арс определённо рассчитывал на что-то более радостное и прекрасное от своего первого выхода на улицу в одиночестве. Какого-то замирания сердца в груди, страха и восторга. Слёз, в конце концов. На деле же он просто оглядел пустынные улицы равнодушным взглядом, вставил наушники в уши, включил плейлист и побежал.       Честно говоря, Антон показался ему странным ещё с самого начала.       Он не пытался выслужиться перед отцом, подружиться с остальными работниками особняка или хотя бы просто получить какое-то мимолётное удовольствие. Арсений видел все его заинтересованные взгляды, видел, как он сжимал кулаки всякий раз, когда Арс вёл себя сучливо, но Антон никогда не позволял себе лишнего. Все телохранители рано или поздно сдавались. Били, оскорбляли в ответ, пытались завалить. Последнее всегда пресекалось охраной, потому что отцу не нравилась мысль о том, что его сына могут трахнуть, но побои и психологическое насилие над наследником никогда не осуждались.       Арсений привык к такому отношению, он даже ждал этого, когда в очередной раз бесил Антона, пытаясь найти его слабые стороны и нащупать границы, пересечь которые стало чуть ли не целью года. Но Антон не ломался. Бесился, выходил из дома на долгие часы, прогуливаясь где-то неподалёку, а затем возвращался с неизменно вежливой улыбкой и продолжал терпеть.       Антон не тронул его и пальцем. Ни разу, даже когда в этом уже не было никакого смысла. Он мог его убить, мог нагнуть прямо над остывающим трупом отца. Он хотел, Арсений это знал, видел. Но он не сделал.       И эта выдержка, этот профессионализм цепляли с самого первого взгляда. Этот страх, внушаемый одним его присутствием, держал в напряжении. Заставлял опускать взгляд вниз, ждать приказа, отмашки, чего угодно. Он не пугал в классическом понимании слова, это был другой страх. Доисторический, инстинктивный. Такой, который больше возбуждал, чем действительно отталкивал.       Арсений никогда не чувствовал откровенной нужды в ком-то, но когда появился Антон он впервые ощутил себя в безопасности. Достаточно сохранным, чтобы довериться, чтобы влезть в личное пространство и подарить первые объятия. Неумелые, глупые, навязчивые, но такие нужные. Антон с широкой руки своего профессионализма преподносил ему это неизведанное чувство дома, он был для него той самой стеной, за которой можно было спрятаться. Сначала спрятаться от отца и жестокости окружающих, а потом — от всего мира.       Арсений не питал пустых надежд. Он знал, что без Антона пропадёт. Он никому не нужен: он не социализирован, не имеет ни друзей, ни родни, а денег ему надолго не хватит, да и одиночество… Нет, Арсений совершенно не мог представить свою жизнь без Антона. Без его хмурого взгляда, ехидной насмешки и настойчивого жара тела. Он прикипел, привык.       Влюбился, в конце концов. Было глупо влюбляться в первого же человека, подарившего ему тепло заботы, но Арсений не думал над своими чувствами. Просто любил, держался за этот свет и перекраивал себя изо дня в день. Не ради кого-то, кому это будет удобно, а ради себя. Ради того момента, когда Антон всё же выгонит его на улицу и оставит один на один со своими травмами и воспоминаниями.       Арсений знал, что не будет никого, кто подарит ему что-то, хотя бы отдалённо похожее на ответные чувства. Просто потому что он сломан, а люди жестоки.       О жестокости людей думать хотелось в последнюю очередь, особенно, когда дыхания не хватало, а лифт был сломан.       Арсений благодарил судьбу за то, что ещё пять лет назад всерьёз взялся за ежедневные пробежки. Взлететь на двадцатый этаж у него получилось поразительно легко: то ли действительно годы тренировок сказывались, то ли адреналин взыграл в крови. Вот мужчине позади явно подготовки не хватало — он захрипел ещё на пятом этаже, хотя продолжал бежать и сдаваться явно не собирался. Его тяжёлое, сиплое дыхание Арсений словно мог ощутить кожей затылка, и от этого внутри всё холодело и рыдания подступали к горлу.       Страшно. В этот раз действительно страшно.       Ещё одна удача — дверь в квартиру осталась открытой. Арс, не потеряв ни секунды, ворвался внутрь и, не заботясь о чистоте новеньких ковров, пробежался по коридору прямиком на кухню, где шкворчало масло на сковороде и стучало лезвие ножа по разделочной доске.       Антон встретил его нахмуренным прищуром и сотней неозвученных вопросов, написанных на лице. Один его вид, лохматый, помятый, в фартучке, накинутом поверх пижамы, заставил слёзы хлынуть градом по красным от напряжения щекам. Арсений громко всхлипнул и, потеряв драгоценные секунды на восстановление дыхания, кинулся к нему, прячась за спину и утыкаясь дрожащим подбородком куда-то под лопатку.       — Что случилось? — заглядывая себе через плечо, спросил наконец Шастун.       — Ага! — не давая Арсению и шанса успеть хоть что-то объяснить, на кухню ворвался мужчина.       У него были всё те же горящие безумством глаза, отвратная голодная улыбка и руки, напряжённые в желании схватить и сжать. От него разило откровенным желанием, таким острым и неприятным, что внутри всё почти физически больно сжималось от страха. Накрытый очередной волной настойчивого феромона, Арс затрясся за спиной Антона, цепляясь за его пижамную футболку мокрыми от пота пальцами.       Альфа ухмыльнулся, сделал шаг вперёд, видимо, совершенно не замечая преграду в виде Антона. Но тот не собирался оставаться проигнорированным — вскинул вверх лезвие большого кухонного ножа и пронзил незнакомца стальным взглядом похолодевших зелёных глаз. Произнёс настолько спокойно-вежливо, что Арсений сжался за ним ещё сильнее, словно нежное нутро опасалось теперь и его:       — Вы что-то хотели?       Незнакомец непонятливо наклонил голову, глупо моргнул пару раз, а затем сально улыбнулся. Руки вверх вскинул, но не для того, чтобы продемонстрировать свою обезоруженность и безобидность, а будто бы пытаясь воздействовать на бету своим природным превосходством. Ухмыльнулся открыто нахально, сделал ещё один вальяжный шаг вперёд.       — Отойди, парень, — произнёс тихо и спокойно, словно не он гнался за Арсением через весь парк с громким торжествующим рыком, — Это касается только меня и моего омегу.       — Он не ваш, — равнодушно бросил Антон.       Он не сводил с мужчины взгляд, смотрел пристально, откровенно враждебно, как беты просто не могли смотреть на альф, особенно, когда стояли между ними и их выбранной парой. Он был напряжён, его мышцы ощущались камнем под дрожащими пальцами Арсения. Он почти не дышал, замерев в ожидании, и его уверенная стойка, конечно, раздражала альфу, но в большей мере приводила в замешательство.       — Он вышел в течку на улицу. Как ты думаешь, зачем ещё он это сделал, кроме как не для того, чтобы найти себе крепкий узел в задницу? — панибратски рассмеялся мужчина. Опустил руки, оскалился и сделал ещё пару уверенных шагов вперёд, упираясь в Антона надменным взглядом, — Отойди, парень! Тебе не понять, это природа.       Впервые с момента появления незнакомца на кухне Антон дёрнулся, словно от пощёчины. Мужик напротив расплылся в довольной улыбке, посчитав это собственной победой, но уже в следующее мгновение взвыл от боли — рукоять ножа торчала из-под его ключицы, а кровь заструилась по белоснежной ткани футболки.       Альфа с громким стуком упал, схватился за нож, но Антон моментально подскочил к нему, пиная последовательно в живот, грудь, а затем наступая на лицо. Он сам выдернул нож, надавив коленом на дребезжащую в надрывном крике грудину, и несколько мгновений просто наблюдал за тем, как незнакомец заливался слезами и истекал кровью. Она била фонтанчиком из маленькой дырки в его коже, заливая Антону лицо и руки, но он не брезговал. Улыбался широко и довольно, вонзал лезвие снова и снова, монолитно удерживая брыкающегося мужчину на месте и действительно наслаждаясь его мучительной смертью.       — Я бы хотел, чтобы ты умирал не так быстро, — напоследок почти ласково проводя лезвием по шее, прошептал Антон. Его тихий, мягкий голос, почти нежный и блаженный, заставил Арсения вздрогнуть, очнувшись от оцепенения последних минут, — Я бы хотел, чтобы ты успел насладиться этой болью. Это природа, парень. Ты же понимаешь?       Мужчина заметно ослаб, его руки безвольно упали вниз, ноги перестали сучить по полу, а дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Он кинул на Арсения испуганный взгляд, то ли в последние мгновения своей жизни растеряв рассудок и прося у него помощи, то ли решив, что этот омега завёл его в ловушку, отдав в руки психопата. И этот страх, первобытный, чистый и откровенный, неожиданно вызывал у Арсения улыбку. Скорее нервную, чем искреннюю, но он даже осел на пол от нахлынувших чувств.       — Разве я разрешал тебе на него смотреть? — взревел Антон, поворачивая лицо жертвы к себе, заставляя в последние секунды жизни видеть его оскаленную ухмылку, — Ты должен благодарить его, знаешь? Целовать землю под его ногами. Именно благодаря ему я убью тебя не так мучительно, как хотелось бы. Знаешь, почему? — он обернулся к Арсению, поймал его восхищённый взгляд и улыбнулся почти ласково, чтобы в следующее мгновение вернуться к жертве и окатить его волной чистого безумия, — Мой омега не любитель пыток.       Заточенное лезвие с громким хрустом пробило тонкие костные стенки черепа, мужчина испустил последний вздох и замер.       Уже гораздо позже, когда над остывающим трупом незнакомца с задумчивым выражением лица встал Дима, от той довольной улыбки на лице Антона не осталось и следа. Арсений смотрел на него, стирающего засохшие корочки чужой крови с щеки, и не мог сдержать чувство разочарования.       После того, как с Антона схлынула волна животного удовольствия, он не сказал ему ни слова. Даже ни разу не посмотрел в его сторону. Тихо достал телефон из кармана, позвонил Позову и без лишних слов заперся в ванной, откуда не вышел вплоть до тех пор, пока в так и незапертой квартире не появился сам Дима со всей своей командой.       Внутри зрело отвратительное чувство брошенности, обиды, но думать о них у Арсения времени не было. Сначала он попытался отойти от шока, застекленевшими от страха глазами наблюдая за тем, как медленно расплывалось густое пятно крови по плитке, а потом попал в цепкие руки штатных медиков Позова, которые буквально окружили его вопросами и надоедливыми тестами.       — Ты уверен, что на тебя не попала кровь? — прикладывая к месту инъекции на ягодице Арсения вату, наверное, в сотый раз спросила медсестра.       — Нет, и я говорил это на протяжении всего последнего часа, — недовольно прогудел Арс в подушку. С громким стоном поднялся, перекатываясь на диване и принимая сидячее положение, — Что вы мне вкололи?       — Вакцину от альфа-бешенства, — равнодушно бросила девушка, деловито сворачивая свой чемоданчик.       — Да вы издеваетесь?! — вскочил Арсений. Окинул девушку злобным рычанием и фурией влетел на кухню, стоически игнорируя взгляды чистильщиков-альф. Те уже добрые полчаса пытались оттереть плиточный пол от успевшей остыть и свернуться крови, обрабатывая его тоннами дезинфицирующих средств. Арс в целом не жаловался, он не собирался это делать сам, но само присутствие незнакомцев с их заинтересованными и чуткими носами сильно раздражало. Будто ему не хватало надменного Димы и молчаливо-хмурого Антона, — Я же сказал, что на меня кровь не попала! Вы меня совсем за идиота держите?!       — Но ты же как-то догадался в течку из дома выйти, — подал голос Антон, — Теперь мне сложно не сомневаться в твоих умственных способностях.       Арсений вздрогнул и осторожно повернулся в его сторону, одновременно как боясь увидеть на лице мужчины строгое разочарование, так и желая этого.       Тот же притворно-расслабленно сидел на подоконнике, курил сигарету за сигаретой и продолжал игнорировать его существование. Не строгий, не разочарованный, даже не злой. Пугающе равнодушный. Будто это не он всего час назад прикончил маньяка с особой жестокостью, защищая Арсения собственной спиной. Будто всего час назад с горящими безумием глазами не назвал его своим.       Обида внутри гудела, нагревая внутренности и развязывая язык. Арсений даже не пытался сдержать бессильную злобу, лившуюся желчью словами через рот.       — О, прости, совсем забыл, что ты у нас кастрат ёбаный, — на лице сама собой расползлась ядовитая ухмылка, и Арс даже начал смело надвигаться на Антона. Проигнорировать его хмурое и недовольное выражение лица было сложно, но Попов уже был настолько заведён, что ему стало плевать на скрытые угрозы и зреющую тревогу, — Очень жаль, что тебе ни разу в жизни не пришлось увидеть течного омегу, раз ты даже примерно не можешь представить, как это выглядит. И кто из нас идиот, а?!       Антону понадобилась какая-то жалкая доля секунды, чтобы перехватить Арсения за челюсть и притянуть к себе. Всё то сладостное напряжение, что до сих пор копилось в омеге с того самого момента, как он увидел окровавленный нож в руке Шастуна, вскипело с новой силой. Щёки загорелись смущением и дыхание сбилось, но Арс не дался так просто — укусил Антона за пальцы и ударил куда-то в плечо, вынуждая ослабить хватку.       Антон почти оскорблённо взревел, рыкнул на дёрнувшегося в их сторону Диму, вынуждая того сделать пару шагов назад, а затем обхватил завравшегося мальчишку теперь за шею, притягивая назад. Он обнял брыкающегося Арсения поперёк поясницы, фиксируя на одном месте так крепко, что у того даже малейший вздох и выдох получалось сделать с трудом, и его крепкие жилистые пальцы впились в нежные бока, наверняка оставляя пятна синяков на тонкой коже.       Игнорируя злобное пыхтение Арсения, Антон одарил его самодовольным взглядом и зашипел в губы, едва ощутимо сжимая ладонь на глотке сильнее:       — Не беси меня, сладость. Ты представить не можешь, как долго мне пришлось стоять под ледяной водой, чтобы не сорваться и не трахнуть тебя прямо на столе. С кровью того ублюдка на лице.       Арсений вытянулся на носочках, пытаясь ослабить давление на шее, невольно приблизился к обветренным губам Антона и с наглой ухмылкой прошептал в ответ:       — Ты только обещаешь.       Глаза Антона опасно загорелись.       — Не. Нарывайся.       — А то что? — невинно захлопал ресницами Попов.       Наблюдать за тем, как у Антона радужки темнеют яростным желанием, а зрачки расширяются всё сильнее с каждым стуком сердца, было настоящим наслаждением. Мазохистским наслаждением, потому что одновременно с этим ладонь на шее сжималась крепче, а в бедро упирался каменный стояк.       Антон угрожал одним своим присутствием. Арсений чувствовал, что с каждой секундой у него срывало тормоза. Это ощущалось лёгкой вибрацией его рычания на коже щеки, жаром горячки его тела, окружающим и покрывающим, и каким-то незримым внутренним трепетом. Ожиданием чего-то, что хотелось как отчаянно избежать, так и с готовностью принять.       Арсений тоже был на пределе. После всего произошедшего у него внутри бушевал настоящий гормональный шторм, коктейль из стресса, обиды и возбуждения. И, кажется, этот шторм сводил с ума не только его самого.       — Арсень, — раздался тихий голос Димы, который внезапно обнаружился у самого порога квартиры. Он болезненно прищурился, прижимая платок к носу и цепляясь за косяк двери. Кроме него, в квартире больше никого не было, хотя Арс даже и не смог вспомнить, в какой момент они все ушли, — Арс, пожалуйста. Давай ты чуть попозже будешь с моим другом флиртовать? У моих ребят выдержка не такая уж и хорошая, а тут, между прочим, даже у меня уже шарики за ролики закатываются.       Арсений густо покраснел, кивая. Неловко вывернулся из ослабевшей хватки Антона и порывисто распахнул окно. Так широко, что входная дверь едва не придавила Позова, захлопнувшись из-за образовавшегося сквозняка.       — Спасибо, — сдавленно кивнул Дима, наконец отнимая платок от лица и подходя ближе, — И не обижайся на уколы. Это в профилактических целях, ты мог просто не заметить, как этот мудак тебя поцарапал или просто брызнул в тебя слюной. Как только мы обследуем его труп и сделаем все необходимые тесты, я напишу. Если всё будет хорошо, мы закончим профилактику в ту же секунду, ладно?       — Ладно, — болванчиком кивнул Арсений, всё ещё стыдливо пряча взгляд.       Он никогда раньше не использовал свои феромоны, намеренно или случайно. И сейчас, когда он сделал это с таким жаром и усердием на глазах у знакомого альфы… В сторону мужчины, который никак не мог этого почувствовать… Арсений не знал, что мог стыдиться своей физиологии ещё сильнее, но этот день стал откровением.       Арс чувствовал недовольство Антона. От него буквально исходила эта густая и тёмная аура, давящая на затылок, вынуждающая подчиниться и подставить горло. Антон не произнёс ни слова, но его напряжённое молчание так и сквозило злобой и обидой; он ощущал себя лишним, и Арсений впервые почувствовал вину за своё сучное поведение.       Мысленно перекрестившись, он взял Антона за руку и, не дожидаясь его реакции, выпалил:       — У меня врождённый порок полового феромона по типу гиперсекреции и гиперсенсебилизации, — Антон тут же растерял всю свою темноту, округлил глаза шокированно и неосознанно крепче перехватил вспотевшую ладонь Арсения. Тот трактовал это по-своему, разволновавшись ещё сильнее, — Это значит-       Но договорить не смог — Антон накрыл его рот своей ладонью и уставился строго на Диму.       — Ты знал?       — Это сразу чувствуется, — пожал плечами тот, — От него всегда несёт так, будто он в течке.       Антон с громким стоном закатил глаза. Откинулся на подоконнике назад, приваливаясь затылком к стеклу, зажмурился и несколько раз стукнулся о дребезжащую раму. Замер на какое-то время, видимо, о чём-то раздумывая, а после выпрямился.       Бросил на испуганно сжавшегося Арсения быстрый уставший взгляд и по-доброму фыркнул. Отнял руку от его рта, перебросил её через его плечо и прижал к себе, едва ощутимо касаясь носом макушки.       — Так просто не бывает, — прошептал Антон полусознательно куда-то в пустоту. Не расстроился, не испугался возросшей ответственности, даже не разозлился. Просто стал преувеличенно спокойным и ласковым.       И пусть у Арсения было очень много вопросов, он не решился их задать сразу по многим причинам: во-первых, слишком устал, во-вторых, у него всё ещё болела жопа в месте инъекции и, наконец, ему не хотелось отрываться от тёплого бока Антона. Да и когда ещё ему бы удалось уличить момент и просто понежиться в его объятиях, получая в ответ столько же нежности, сколько отдавал?       Их быт быстро вернулся в прежнее русло, но о произошедшем никто не решался поговорить. Ещё несколько дней к ним регулярно наведывались врачи, как правило, беты, осматривали их и ставили новые уколы, но скоро и эти нарушители покоя пропали — Дима уже через неделю сообщил, что в трупе не было обнаружено никаких патологий.       — Бедняга, видимо, просто сошёл с ума на фоне одиночества, — хмыкнул Позов, не пропуская в голос и каплю сочувствия, — Но я бы посоветовал не надеяться на удачу. Выходи на улицу только в одежде Антона. Желательно в той, которую ещё не успел пропитать твой феромон. На время это обеспечит защиту от всяких фриков.       — Это придётся после каждой пробежки закидывать одежду в стирку, — обречённо простонал Арсений, несчастно заваливаясь на диван, прямо на расслабленно вытянувшегося Антона. Тот охнул, недовольно заворчал, но привычно подвинулся, позволяя Арсу забраться к себе под бок, — А что делать, если мне нужно выйти на улицу дольше, чем на пару часов?       — Научиться себя защищать, — с усталым выдохом родителя, объясняющего ребёнку очевидные вещи, ответил Дима, — Ты же уже взрослый мальчик. Попроси Антона научить тебя драться. Он в рукопашке бог.       — Возьми у Антона вещи, попроси Антона научить, живи у Антона, сколько хочется, — недовольно забубнил Шастун, — Антон вам кто? Мать Тереза?       — Ну почему сразу мать? — задумчиво протянул Арсений, сверкая хитрыми огоньками глаз, — Просто папочка.       Антон удивлённо приподнял брови и сделал вид, будто бы шутка была слишком детской и глупой для него. Но Арсений заметил, как уголок его губ дёрнулся, почувствовал, как горячие руки обернулись вокруг талии сильнее, да и просто знал, что Антону нравились его шутки. Даже те, что заставляли Попова краснеть от стыда.       — А что? Ты сам говорил, что у тебя много денег, — будто бы стараясь оправдаться, начал бубнить Арсений, пытаясь отвернуться в тень, чтобы синий свет экрана телевизора не освещал его пунцовые щёки.       — Да, но я же всего на десять лет тебя старше. Физически я не сильно подхожу на эту роль, — задумчиво ответил Антон.       — Там возраст не главное, — возмущённо возразил Арс, тут же возбуждённо приникая ближе, — Ты кормишь меня, одеваешь, защищаешь и всякие хотелки выполняешь. Фактически, ты уже выполняешь эту роль.       — Значит ли это, что я могу за каждый твой косяк грозиться ремнём? — хитро подмигнул Антон.       — Нет! — взвизгнул Арсений, отпихиваясь от него, внезапно ставшего даже слишком угрожающе-довольным, — Нахуй иди! У меня ещё с того раза синяк не сошёл.       — Да я даже не ударил тебя! — перехватывая омегу за талию и возвращая его на место, рассмеялся Антон, — Я просто ущипнул!       — Вот давай ты встанешь у дверного косяка, а я резко захлопну дверь? Ущипну тебя дверью, давай? — извивался в руках мужчины тот. Фырчал, пыхтел, недовольно сопел, искренне раздражаясь из-за тщетности собственного положения, но продолжал сыпать едкостями, — А что? По ощущениям точь-в-точь получится, честно!       И пока Антон, взбудораженный не на шутку этой горизонтальной вознёй, не успел ответить, а в комнате на короткое мгновение стало достаточно тихо, из динамика смартфона раздался громкий голос Димы:       — О, слышали? — дождавшись, когда собеседники замолкнут и замрут, прислушиваясь к его словам, откашлялся и продолжил с особым ехидством, — Кажется, мимо пролетела птица-обломинго.       — Я тебя так в контактах запишу, — обидчиво нахохлившись, протянул Арсений. Антон горячо выдохнул ему в шею смешок и выпрямился, расцепляя руки и отпуская омегу из плена своих объятий, отчего настроение Попова стремительно упало вниз, — Всё! Спасибо, что позвонил, мудак!       Но как только он положил уже выключенный телефон на журнальный столик, его стремительно перевернуло в воздухе и с тихим шелестом одеял снова опустило вниз. Арсений запутался в плоскостях и не сразу понял, что теперь лежал на животе, но когда на многострадальную задницу один за другим начали обрушиваться шлепки, весь мир будто бы сузился до размеров игольного ушка, а затем взорвался насыщенным и красочным фейерверком.       — Ай! Ай, сука! Ты чего делаешь?!       У Арсения с новой силой вспыхнули щёки, и слёзы стыда застыли на глазах. Шлепки на поверку оказались совсем слабые. Не настоящие, не такие, какие хотелось бы, а скорее показательно-игривые. Арс даже не попытался вырваться из-под навалившегося сверху Антона, только завертел тазом, то ли тщетно пытаясь уйти от очередного удара, то ли ещё сильнее провоцируя мужчину.       — Да за что?! — не прекращал тем не менее возмущаться Попов, — Ты думаешь, мне одного отца-тирана не хватило?! Отъебись!       Антон мягко рассмеялся, наконец останавливаясь. Арсения не отпустил, вместо этого завалился на него окончательно, игнорируя задушенный писк, и крепко обхватил со всех сторон, сдавливая и наслаждаясь быстрым, взволнованным дыханием под собой.       — Лось, — ядовито отозвался Арс, но тут же взвизгнул, потому что Антон безжалостно дунул ему в ухо, — Да хватит! Что это такое?! За что?!       — За то, что не уважаешь старших, — прогромыхал низким голосом на заалевшее ушко Шастун, — Я-то ладно, а Диме грубить не смей.       — О, — выгнулся Арсений, силясь посмотреть на Антона своим теперь фирменным кокетливом взглядом, — Так мне Диму папочкой называть?       — Ах ты…       И на Арсения обрушился беспрерывный поток жесточайшей щекотки.       Конечно, что-то всё-таки изменилось.       Арсений не понимал, что именно, но чувствовал это каждый день. Теперь Антон смотрел на него несколько иначе, не с той заранее запасённой усталостью и тревогой, а с ожиданием, обожанием и даже нежностью. Теперь Антон готовил не тогда, когда хотел есть сам, но и только ради Арсения, зачастую используя те продукты, которые никогда не ел. Теперь Антон чаще улыбался, чаще шутил, чаще трогал. Теперь он будто бы даже и выходки Арсения терпел по-другому. Бесился, но и словно наслаждался ими. Конечно, продолжал сыпать жестокими шуточками и из раза в раз пытался поддеть и задеть, но после обязательно ловил в свои железобетонные объятия, чтобы бережно стереть каждую несдержанную слезинку и заставить поверить в то, что он не хотел обидеть.       Хотя, наверное, всё-таки хотел. Арсений знал, что Антон играл с ним, как кошка с мышкой, но просто не мог заставить себя противиться этому.       В груди теплело что-то неизведанное, новое и очень желанное. Арсений чувствовал, как всё чаще и чаще его оборонительный запас оскорблений в самую ответственную секунду иссякал, и вместо того, чтобы произнести очередной нахальный ответ, у него получалось только несчастно вздохнуть и проскулить от жалости к самому себе. Последнее Антону нравилось до лёгкой дрожи в сильных жилистых пальцах, которыми он обычно в такие моменты хватал Попова за щёку и несколько долгих секунд трепал, умилённо улыбаясь.       Арсений не жаловался, если что.       Он не понимал причин такого потепления в их отношениях, но просто не мог жаловаться. Впервые за долгое время он ощущал себя на правильном месте, когда лежал вот так вот под Антоном, смотрел вместе с ним телевизор и мысленно считал, сколько раз Шастун коснулся своим носом его виска. Такие тихие, размеренные вечера превращались в привычку, и Арсений не собирался её разрушать глупыми несвоевременными вопросами.       А потом у них начались тренировки.       И если соседом и домочадцем Антон был прекраснейшим, нежнейшим и лишь изредка вредным, то учителем — до пизды строгим и ёбнутым. Он никогда ничего не объяснял, просто нападал и требовал отбиваться, а если Арсений сдавался — заставлял бегать по лестнице вверх и вниз до тех пор, пока у него от усталости язык не начинал заплетаться.       В редкие дни, когда настроение у Шастуна было особенно хорошее, они часами отрабатывали какое-то одно, особенное, почему-то именно в этот момент забравшееся в голову мужчины движение. Отрабатывали с таким усердием, будто от этого одного движения зависела судьба Арсения, и если в последующие дни он по какой-то причине пропускал удар, не воспользовавшись новым приёмом, Антон впадал в состояние невероятной обиды и крайнего разочарования.       Арсений такие дни ненавидел, потому что Антон никогда не кричал на него за промашку, он выражал своё недовольство иным методом, гораздо более жестоким — тотальный игнор. Арсений в мгновение ока превращался в пустое место: его не слышали, не видели и будто бы даже не помнили о его существовании. Арсений бесился, кричал, вешался и лип к Антону в попытке разозлить его сильнее, но в конечном итоге помогало только одно — встать на колени и признать свою ошибку.       — Ты грёбанный фетишист, ты в курсе? — стирая слёзы стыда с горящих болезненным румянцем щёк, просипел Арсений. Встать на ноги у него получилось не с первого раза — Антон почти целый час заставлял его перечислять пошагово, где и как он ошибся во время последней тренировки. Конечно, стоя на коленях. Конечно, не позволяя отрывать лицо от широкой и пока ласковой ладони. Как бы в напоминание о том, что в любой момент Антон может отвесить ощутимую пощёчину, сделав его положение ещё более унизительным.       Или затруднительным.       — Это я-то? — ухмыльнулся Шастун, лёгким рывком встряхивая Арсения в вертикальное положение. Кивнул в сторону его вздыбленной ширинки и растянулся в ещё более плотоядной улыбке, — Знаешь, я начинаю подумывать, что это наказание перестало быть действенным. Оно тебе слишком нравится, правда? Как насчёт того, чтобы связывать тебя и щекотать до тех пор, пока не признаешь ошибку?       — Терпеть тебя не могу! — закрывая лицо, прошипел Попов, — Ты ужасный учитель! Зачем я вообще согласился на эти тренировки?!       Но, конечно, это всё были просто шутки.       Арсений знал, что все его мучения шли на пользу. Он начал бегать на более длинные дистанции, укреплять мышцы, заставляя их работать больше привычного. Он перестал есть чипсы и пить газировки, помешался на авокадо, а с каждой последующей тренировкой жаловался уже больше из вредности, чем действительно за дело.       На самом деле он буквально мог почувствовать, как с каждым днём становился всё прекраснее. Частые физические нагрузки, хорошее питание и отсутствие перманентного страха действовали на него как нельзя лучше: кожа стала чище и мягче, светлее даже будто бы, сон наладился, чувства обострились, а ум и сообразительность стали острее. Арсений практически цвёл, замечая на себе всё больше заинтересованных и восхищённых взглядов случайных прохожих и впервые получая от внимания незнакомцев удовольствие.       Постепенно у него вырабатывались инстинкты. Те самые движения, заученные часами повторений и стояний на коленях, вспоминались и применялись в самый неожиданный момент. Арсений иной раз и сам кайфовал от того, насколько чётко и удачно у него получалось отражать удар или наносить собственный. Мышцы слушались его безоговорочно и не дрожали даже тогда, когда Антон наваливался на его относительно маленькое тельце всем своим весом и мощью.       Конечно, до самого Антона Арсению было далеко. Это было ясно, как день: Шастун никогда не дрался в полную силу, временами специально поддавался, а изредка так вообще совершал ошибки. Арсений знал: если когда-нибудь ему придётся драться с Антоном всерьёз, то можно сразу сдаваться и становиться на колени. Без вариантов.       И будь проклят его мёртвый папаша, если это не составляло добрую половину его мокрых фантазий.       Но если Арсений и думал, что с началом его успехов на тренировках, количество грубых нравоучений и унизительных наказаний уменьшится, то он сильно ошибался. Стоило ему пару раз относительно легко опрокинуть Антона на лопатки, как тот быстро переключился на уроки по стрельбе. Вытаскивал Арсения в пять утра на полигон, где сначала долгие часы заставлял вслепую разбирать и собирать обратно выбранное оружие, а затем без лишних объяснений ставил перед мишенью. И, конечно, если у Арса не получалось попасть в цель, сильно злился и расстраивался.       — Зачем мне это вообще нужно?! — в очередной раз попытался вывести мужчину на разговор Арс. После целого дня, проведённого на открытом воздухе, голос засипел, щёки обветрились, а губы потрескались, но Попов не обратил на это внимание — грозно навалился на игнорирующего его Антона и едва ли не в ухо заорал:       — Я не собираюсь носить с собой пистолет! Зачем мне вообще пистолет?! Я что, по-твоему, буду каждого заинтересовавшегося альфу отстреливать?! Я не животное, как ты! — тонкий палец ткнулся в крепкую, часто вздымающуюся от сдерживаемой злобы грудь, и Арсений ухмыльнулся, продолжая с особым недовольством, — Я, может, буду и не против познакомиться с кем-нибудь, но из-за твоей убойной подготовки до первого свидания просто не дойдёт — на рефлексах выверну потенциальному хахалю запястье или колено прострелю, и всё! Прощайте, счастливо проведённая течка, дом за городом и трое детей!       Арсений успел только заметить, как у Антона дёрнулся глаз. В следующее мгновение его перевернуло и больно прижало спиной к холодильнику. Позвонки грубо стукнулись о холодный металл, Арс зашипел и выгнулся, уходя от неприятного соприкосновения, но Антон мягко надавил на его живот, с садистским удовольствием заставляя наклониться, чуть ли не сгибаясь пополам. Его жилистые пальцы почти бережно впились в нежную кожу под взмокшей футболкой, а второй рукой он схватил Арсения за волосы, подтянул его за них вновь в вертикальное положение и уткнул носом в своё плечо.       На протяжении долгих минут Антон переводил дыхание, видимо, пытаясь успокоиться. Мял беззащитный живот, особенно акцентируя внимание на нежном и чувствительном местечке над лоном, ласково перебирал изрядно отросшие волосы на затылке. И только голос его звучал угрожающе и давяще низко:       — Мне глубоко наплевать, что ты там себе нафантазировал и с кем. Я тренирую тебя, чтобы ты мог отбиться от маньяков. Чем угодно и где угодно. Чтобы ты не бежал каждый раз ко мне, слёзно умоляя защитить, а чтобы сам. Своими ручками. Это понятно?       Арсений кивнул и громко сглотнул, и тогда Антон, на доли секунды растеряв всю свою строгость, позволил себе провести носом по нежной коже за его ухом. Пальцы на животе в последний раз сильно сжались, оставляя красные полосы царапин под пупком, а те, что были в волосах, дёрнули напоследок и отпустили. Антон окинул стыдливо поплывшего Арсения надменным взглядом, цокнул что-то недовольное и ушёл обратно в зал.       Это был первый раз, когда Арсений заставил Антона прервать его назидательное игнорирование, и Попов не был уверен, что результат можно было считать положительным.       До самого конца вечера Арсений молчаливо наблюдал за хмурым и чересчур спокойным Антоном. Он видел, как тот был напряжён, как безучастно смотрел свой любимый сериал. И как неохотно поднимался, когда Арс попросил есть.       Антон был действительно обижен, и только после ужина Арсений понял, на что.       Он тихо подошёл к намывающему посуду Антону. Не рассчитывал на то, что останется незамеченным, но медленными и спокойными шагами старался показать, что не собирался нападать и продолжать орать. Вёл себя покладисто, так, как мужчине нравилось, и поэтому, когда в ласковых объятиях приник к напряжённой спине Антона, тот в считанные мгновения расслабился. Опустил руки на столешницу, безвольно ослабил внутреннюю струну и позволил Арсению оставить едва ощутимый поцелуй на шее.       — Я не фантазирую об альфах, — почти беззвучно прошептал Попов, зажмуриваясь от чувства стыда и трепета. Говорить о своих чувствах правду он не привык, но ради Антона старался на пределе сил, — Я даже ни на что не надеюсь. Знаю, что никому не нужен такой.       Когда Антон вздрогнул и развернулся на месте, Арс ожидал чего угодно, от очередного стального взгляда до яркого всплеска ярости и недовольства, но только не того, что мужчина ласково улыбнётся и обхватит его в крепких ответных объятиях.       — Тебя так моё одиночество осчастливило? — нахмурился Арсений, пусть и не смог скрыть довольную ухмылочку.       — Нравится думать, что ты не сможешь от меня уйти, — согласно прогудел Антон.       Его крепкие пальцы снова впились в кожу, пробежались по дрожащей от наслаждения пояснице, чуть надавили на бока и вернулись к животу.       Это словно стало его новым помешательством. Антон мягко и вдумчиво огладил слегка повреждённую кожу, растирая по ней покалывающее ощущение слабой боли, а затем распластал ладони по нежному и трепетному брюшку, ловя всей её поверхностью частые дыхательные колебания. Большие пальцы мелко задрожали, снова чуть царапая кожу под пупком, а остальные четыре широко расположились на чувствительных боках, время от времени их сжимая, чтобы Антон потемневшим взглядом наблюдал за тем, как нежный шёлк кожи окрашивается в красный.       Арсений знал, что демонстрировал всю свою покорность, позволяя настолько откровенно трогать живот. Одно это понимание сильно выводило его из состояния трезвого равновесия, но затем руки Антона сжались ещё сильнее, поднимаясь чуть выше по телу, и от осознания, что мужчина практически полностью обхватил его талию одними своими ладонями, у Арсения окончательно сорвало все стоп-краны.       Он крепко зажмурился, пережидая волну жара и желания, но пальцы на его животе не останавливались ни на секунду — в очередной раз сжались, кольцом сдавливая чувствительное разгорячённое нутро, и Арс бесстыдно громко простонал, наваливаясь на Антона бескостной массой. Практически повис на нём, инстинктивно потираясь своей нежной щекой о его, щетинистую, словно желая пометить собой, оставить как можно больше запаха на его чистой, неспособной источать собственный феромон коже.       Антон, кажется, даже и не понимал, что делал. Он нежно оглаживал покрытую мурашками кожу, тихо и размеренно дышал в вихрастый висок и отчаянно пытался подавить дикое желание впиться зубами в так удачно подставленное плечо. Ощущение власти и собственничества, сквозившее в каждом движении и каждом слове Антона, должно было пугать, но Арсений был готов снова и снова выводить его из равновесия, лишь бы вновь почувствовать это. Ощутить себя его.       — Почему ты не рассказал мне об этом сразу? — словно зачарованный, прошептал Шастун. Тут же растерялся и дёрганно замер, не готовый к тому, что собирается услышать в ответ. Видимо, действительно не хотел это спрашивать, но слишком разомлел и неохотно позволил внутренним страхам управлять языком.       — Я боялся, — порывисто выдохнув, ответил Арсений. С такой решительностью, будто прыгал с парашютом. Несмотря на серьёзность собственных слов, приник губами к колючей щеке, забрался холодными пальцами под футболку и едва не замурчал от ощущения, как быстро Антон расслабился под действием его незатейливой ласки, — Боялся, что ты меня выгонишь.       — Почему я должен был тебя выгнать? — фыркнул ему на ухо Шастун. Прикрыл глаза от удовольствия и улыбнулся ласково и нежно, хотя в его горле заклокотало рычащее недовольство, будто он действительно мог обидеться на то, что Арсений думал о нём такие глупости.       Попову захотелось слизать эту едва ощутимую дрожь горла собственным языком, но он быстро подавил это смущающее желание. Чуть втянул голову в плечи, стыдливо краснея, и проговорил:       — Потому что ты бета-киллер. Я думал, что отсутствие феромона — твоё преимущество, которое ты используешь, чтобы скрываться от целей. Думал, что моя гиперферомонизация будет мешать твоей работе, и ты выкинешь меня на улицу, — на глаза навернулись несдержанные слёзы, горячие и обидные.       Арсений даже не был уверен в том, из-за чего плакал: то ли его так разжалобила картина собственного бомжевания, то ли старые травмы давили на трепещущее в страхе сердце. То ли вся эта внезапная чувственность, долгожданные ласки и откровенные знаки внимания распаляли животное нутро, вынуждая повернуться к избраннику самой ранимой и нежной стороной.       Арсений не успел подумать о том, насколько глупо выглядел вот так, плача без причины, и насколько жалко смотрелся со стороны, когда поддавался внутренним инстинктам и терял всю свою холодность и колючесть. Все самые самоуничижающие мысли покинули его голову, когда чуткий слух уловил восхищённый Антонов вздох.       Несмотря на демонстрируемую всеми возможными способами жестокость, Антон не мог устоять перед плачущим Арсением. Слёзы заставляли его превращаться в неприлично-ласковое чудовище. Он нежно стирал их с покрасневшей кожи, методично размазывая по скулам и вискам, нежно дул на мокрые щёки и шептал какие-то совершенно бессмысленные милости. Признавая собственную слабость, Антон не сердился и уж тем более не собирался всеми силами избегать Арсения. Шастун искренне наслаждался своей манией, и его тёмное удовлетворение, демонстрируемое в каждом движении, заставляло колени Арса дрожать.       — А сейчас ты что думаешь? — игриво промурлыкал Шастун, наблюдая за мальчишкой с беснующимися чертятами в глазах и усиливая хватку на его талии, помогая стоять ровно на ватных ногах.       — Я думаю… Думаю, — Арсений задохнулся, подбирая слова, выдавливая их через спазмированное неконтролируемыми рыданиями горло. Сделав глубокий вдох, задержал дыхание, а затем доверчиво вперил слезливый взгляд в Антона, восхищённо шепча:       — Теперь я думаю, что ты просто ебанутый. В этом твоё преимущество. Ты псих, и не собираешься это прятать.       Повисло недолгое напряжённое молчание, в течение которого Арсений почти успел испугаться, что сказал что-то не так. Но уже спустя мгновение Антон не смог сдержаться — громко рассмеялся, закидывая голову назад и прижимая парня к себе максимально близко. Он выглядел счастливым, и Арсений тоже не мог не улыбнуться, хотя слёзы на щеках всё ещё не высохли. Такие серьёзные и очень важные для обсуждения вещи, пропущенные через призму всех ужасов, что ему пришлось пережить, стали совсем несерьёзными и далеко не такими уж и важными.       Важно было то, как нежно Антон гладил его живот, словно наслаждаясь вседозволенностью и безоговорочной покорностью, как мягко ощущался его смешливый голос, оседающий мурашками на затылке. Важно было, как близко равнодушный Шастун подпустил его к себе и с какой яростью сжимал в объятиях.       — Я не хочу уходить, — тихим шёпотом в плечо всхлипнул Арсений. Не думал о том, что эти слова должны были значить, но в мгновение успокоился и прикрыл глаза, когда Антон ответил:       — А я тебя никуда и не отпущу.       И если раньше изменения ощущались каким-то скрытым шестым чувством, то с того самого разговора их было видно невооружённым взглядом.       Каждый день и каждый вечер были наполнены жаром сдерживаемого желания. Он сочился из сладкоречивых, многозначительных разговоров, из хитрых ухмылок и оскаленных улыбок, из удушающих объятий, лёжа на диване. Каждый день на полигоне превращался в гонку оскорблений и остроумия, а каждая тренировка в зале — в испытание выдержки и морали.       Арсений громко и откровенно простонал, явно наигрывая часть этих звуков, когда Антон снова повалил его на мат, придавливая коленом между лопаток к земле. Шастун ухмыльнулся, на мгновение усиливая давление, чтобы почувствовать, как гибкая спина прогибается под его весом, а затем быстро отступил. Помог Арсению подняться, пожурил за пропущенный удар, преувеличенно строго, напуская в голос слишком много рычащего и громыхающего. Арсений покраснел, всеми силами стараясь сдержать улыбку, кивнул и вновь встал в стойку, готовясь к новому заходу.       В зале, кроме них, был только Дима. Он топтался где-то в самом углу, негромко отчитывая подчинённых по телефону, но и одного факта его присутствия Арсению было достаточно, чтобы, едва доходя до опасной черты собственного кокетства, в последний момент затормозить и растеряться.       Он уже давно привык к тому, что Антон на его обольстительные штучки реагировал с охотной лаской и очень быстро заводился, начиная бить сильнее, яростнее, в какой-то момент и вовсе прекращая сдерживаться. Арсений искренне ждал именного этого слома, чтобы потом специально подставиться под мощные удары, задушенно захрипеть Шастуну в лицо и пьяно улыбнуться, облизывая окровавленные губы. Обычно в этот момент тренировка и заканчивалась, потому что Антон спешно смывался в ванну. Но только не на базе Позова.       Здесь Арсений просто не решался продемонстрировать всю свою заинтересованность и любвеобильность. Антону он безгранично доверял, Антона он любил и знал, а Диму — слегка опасался.       Дима был лучшим другом Антона, Дима Антоном дорожил, а Арсения ему любить было не за что. И заслужить его любовь было нечем.       — Сень, — хитро ухмыляясь, подошёл к матам ближе Позов.       Арсений вздрогнул, скривившись от ненавистной формы собственного имени, развернулся к Диме и вопросительно выгнул бровь. Антон замер за ним в ожидании продолжения спарринга, кажется, совершенно равнодушный к их разговору, но уже то, что голос Позова заставил его остановиться — многое значило. Арсений насупился, ничего хорошего не ожидая, но Дима только подмигнул:       — Мы же оба знаем, что ты можешь в мгновение ока положить этого мудака на лопатки. Почему тормозишь?       И было что-то невероятно доверительное в его тоне, в его взгляде, в том успокаивающем облаке феромона, что окутал Арсения, словно огромное одеяло. Чуть позже Попов понял, что он впервые почувствовал в этот момент заботу и любовь от кого-то, кроме Антона. Но конкретно в тот же миг он смог только ухмыльнуться, кивнуть и с резким рывком броситься в бой.       Антон, не ожидавший такой прыти, сначала сильно сдал, позволяя Арсению наносить удары один за одним. Его светлая кожа быстро покрылась красными пятнами наливающихся синяков, а суставы заныли от напряжения. Он поймал нахальный блеск глаз Арсения, окинул его наглую ухмылку потемневшим от сдерживаемой ярости взглядом, а затем рыкнул, бросая все тщетные попытки сдержать рвущееся наружу превосходство.       Они закружились в быстром и яростном танце, последовательно нанося друг другу сильные, чёткие удары. Со стороны могло показаться, что они действительно пытались друг друга убить, но Дима замечал всё: как Арсений мимоходом щипал Антона за зад, тихо посмеиваясь, как Антон показательно клацал зубами у затылка омеги, вызывая у того крупную дрожь, как они с каждой минутой дышали всё тяжелее, и не из-за того, что начинали уставать, а потому что невозможно было сдерживать желание ещё дольше.       В конце концов, Арсений нанёс последний, решающий удар — вцепился Антону в волосы, потянул на себя и размашисто лизнул мужчину в щёку. Оторопевший Антон несдержанно выпустил тихий стон из лёгких, на некрепких ногах отшатываясь назад. Этой небольшой заминки Арсению вполне хватило для того, чтобы подсечь его и опрокинуть на спину, с довольным видом усаживаясь на живот.       — Я тебя победил? — широко улыбнулся Попов, крепко пережимая руки Антона, не позволяя ему выбраться из-под себя.       — Это было нечестно, — нахмурился тот, подбрасывая бёдра вверх, вынуждая омегу упасть на себя полностью. Потеряв равновесие, Арсений ослабил хватку, и Шастун смог перекатиться, подгребая его под собой. Он постарался вложить в свой голос как можно больше строгого металла, что было сложно, пока омега продолжал громко ёрзать и пыхтеть под ним, — Ни один бандит не купится на этот трюк. Ты просто потеряешь время, и это будет твоей ошибкой.       Арсений, кажется, и не расстроился из-за очередного выговора. Он ухмыльнулся ещё нахальнее, чем раньше, подмигнул и сладко прошептал:       — Мне очень жаль, учитель. Я обещаю исправиться. Вы же поможете мне это сделать?       — Ты… — Антон глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание. Арсений от такой картины расплылся в ещё более наглой улыбке, которая не стёрлась с лица даже тогда, когда Шастун крепко обхватил ладонью его шею, — Давно на коленях не стоял, сладость?       — Очень, — поддакнул тот, а уже в следующее мгновение псевдо-смущённо захлопал ресницами, — А в этот раз вы отшлёпаете меня по щекам, учитель? А то всё время только обещаете…       Антон выругался сквозь зубы, давя в себе искреннее желание приложить заигравшегося омегу головой об пол, перевернуть, вздёрнуть вверх его аппетитную задницу и пройтись сильными шлепками по ней. Арсений, кажется, совершенно не понимал той угрозы, что таилась в его тихом глубинном рычании. А, возможно, как раз-таки понимал, и в таком случае все эти его игривые взгляды и улыбки становились для Антона в тысячи раз привлекательнее.       — Эй! — послышался громкий выкрик Димы. Антон и Арсений обернулись и тут же остыли, теряя часть своего запала — настолько самодовольная улыбка красовалась на лице Позова, — Если собираетесь трахаться, то хотя бы дойдите до душевых. А то вдруг тут камеры пишут…       Хитрый прищур Димы сомнений не оставлял — камеры пишут и, скорее всего, с прямой наводкой на дерущихся. Антон устало поднялся, понимая, что запись их спарринга Позов ещё не раз будет использовать в качестве аргумента в сторону собственной правоты. И, говоря откровенно, Антон не был уверен в том, что сможет снова категорично отказаться от собственных чувств.       Арсений под боком хихикнул, видимо, уже не сильно смущённый присутствием Поза. Когда Шастун подал ему руку, чтобы помочь подняться, он с благодарностью её принял. Выпрямившись, встряхнул головой, убирая непослушные длинные пряди волос с лица, а затем с блаженным стоном размял плечи и окольцованную синяками шею.       Антон замер, глядя на него каким-то новым, серым и безэмоциональным взглядом. Словно потерялся, на несколько мгновений слишком сильно уходя в себя.       — Кстати, мог бы и сказать, что вы вместе, — продолжал тем временем ехидничать Дима, — Катя давно хочет с твоим познакомиться. На Новый год придёте?       — Нет, — резко оборвал Антон, выныривая, стоически игнорируя недоумённый и слегка испуганный его внезапной переменой настроения взгляд Попова. Шастун старался и вовсе на него не смотреть, чтобы не передумать, — И прекрати глупости говорить. Мы не встречаемся.       В последнее мгновение голос дрогнул, и Антон со злостью сцепил зубы, подхватил свою кофту со скамейки и пошёл в сторону раздевалок, выдавливая шипящее:       — Арсений, пойдём.       Но Арсений не шелохнулся, парализованный тоном, даже слишком грубым и жестоким, и словами, что резали душу без ножа. Внутри всё похолодело, застыло от страха и обиды, настолько сильных, что даже плакать казалось слишком опасно. Чутьё трубило об угрозе, просило спрятаться, замереть, притвориться мёртвым.       С последним Арсений справился идеально.       Даже когда Антон, лишь почти у самых дверей заметивший, что его не послушались, вернулся назад и грубо схватил его за руку, Арс не издал и звука. Не выразил ни одной эмоции, даже не посмотрел на мужчину. Тихо и мирно пошёл вслед за ним, стараясь сделать вид, будто ему было всё равно.       Внутри кипела буря, нарастала нестерпимая боль, а Попов молчал и смотрел вперёд себя пустым взглядом, пока его тащили по пустынной парковке, как безвольного бычка. Сознание заволокло густой пеленой равнодушия, будто его не существовало, будто внезапная смена настроения Антона его совсем не касалась.       Арсений сохранял пугающее хладнокровие всю дорогу до дома. Не слышал, что ему говорили, не видел дорогу и вряд ли понимал, куда и зачем вообще ехал. В голове было пусто, в глазах безразлично, и только внутри нестерпимо больно. Слабость нарастала с каждой минутой, в лифте достигая какого-то немыслимого предела, заставляя ноги дрожать от желания сесть прямо на пол.       Только поднявшись на нужный этаж, пропустив Антона внутрь и замерев на пороге квартиры, Арс понял, что боль была далеко не душевная.       — Ну и чего ты там застыл? — донёсся до туманного сознания злющий до чертей голос Антона, — Думаешь, я сегодня в настроении терпеть твои капризы?! Или заходи, или можешь ночевать в подъезде!       И сердце остановилось.       Боль стала невыносимой, она пронзила всё тело, опускаясь острым наконечником прямо в живот. Арсений громко взвыл, сгибаясь пополам и падая на пол. Внутренности скрутило судорогой, вывернуло наизнанку и вернуло на место, но будто бы не в том порядке. Слёзы хлынули из глаз неконтролируемым потоком, и Арс тихо заскулил, не имея сил даже на то, чтобы отползти подальше от подскочившего к нему Антона.       — Нет-нет, тише, — шептал тот, с заметной дрожью в пальцах пытаясь ощупать не прекращающего сопротивляться Арсения. Ему не составляло труда просто игнорировать попытки парня оттолкнуть его, он методично осматривал всё, до чего мог дотянуться, стоически отметая панику и инфантильное желание просто забиться в угол рядом с Арсением и закрыть глаза. Он прощупал всё: от макушки до кончиков пальцев, — но так ничего и не обнаружил. Никаких повреждений, ран и патологий, — Я не понимаю... Что у тебя болит, Арс? Арс, пожалуйста, скажи, что у тебя болит! Умоляю тебя, — его холодные ладони легонько пошлёпали по щекам успокоившегося омеги, а голос стал размытым и нечётким, — Арс! Не закрывай глаза! Да что с тобой происходит?       Арсений ощутил острую потребность забыть о своей обиде и поддаться зову нутра, и воспротивиться этой потребности не смог. Он с благодарностью прижался своей горящей кожей к руке мужчины и тихо простонал, блаженно прикрывая глаза.       Боль быстро схлынула, оставаясь тихим напоминанием в виде ощущения крепкой струны в животе. Арс, ощутив это послабление, попытался подняться, но мышцы тут же отозвались смертельной слабостью и неприятным покалыванием, и ему пришлось снова упасть. Только теперь не на пол, а прямо в руки всё ещё обеспокоенно мечущегося Антона. Его сильные руки перехватили дрожащее в горячке тело, сжали, удерживая на месте, и это ощущение чужой власти прокатилось по коже мурашками. На лбу проступил пот, а струна в животе задрожала, посылая волны тянущего возбуждения.       Арсений почувствовал, как между бёдер стало влажно, и громко выругался, несчастно заламывая брови.       — Ты объяснишь мне, что с тобой происходит?! — близкий к панике, взмолился Антон, — Кого мне вызывать?! Скорую? Полицию? Диму?       — Н-нет, — едва находя силы для того, чтобы слегка его оттолкнуть, прошептал Арс. Во рту скопилась слюна, стоило ему коснуться крепких мышц груди мужчины, и он громко сглотнул, давя внутри нуждающийся скулёж. Подавил очередной, навеянный жаром желания стон, скрестил ноги и закусил губу, выдавливая несчастное:       — Антон, у меня началась течка.       — Чего?! Это течка? Да ты от боли чуть не помер, что это за течка такая?!       Но вместо ответа Арсений не выдержал и приник к плечу мужчины, громко простонав уже явно не от боли. Жар достиг своего пика, и кожа стала красной и невероятно чувствительной, а в животе запульсировало отчаянное желание подставиться и сгореть. Как бы Попов не был обижен на Антона, он всё ещё любил его трепетно и нежно, поэтому близость желанного мужчины заставляла тело генерировать волны возбуждения, одна сильнее другой.       С очередным стоном Арсений выгнулся в руках Шастуна, зашипел на высоте своего крика и резко откинул голову. Демонстрируя мужчине открытую шею и свою абсолютную покорность. Замирая и поскуливая от собственной ничтожности.       — Реально течка, — глухо сглотнул вязкую слюну Антон. Не смог оторвать взгляд от бешено бьющейся точки артерии на шее парня, поэтому крепко зажмурился, лишь бы не видеть.       — Боль скоро вернётся, — всхлипнул Арсений, с трудом принимая прежнее вертикальное положение, буквально усилием воли заставляя тело не подставляться слишком откровенно. Его чистые голубые глаза, наполненные слезами и верой, уставились на Антона просяще, а голос надломился, превращаясь в несчастное непрерывное скуление, — Пожалуйста, помоги мне.       Ещё мгновение назад Антон был так близок к панике, как никогда. Он метался, пытался подобрать слова, касался как можно меньше, не понимая, что и как следовало делать, на что опираться и от чего отталкиваться. Но после настолько откровенной просьбы на его лице наконец возникло то выражение решимости и уверенности, которое Арсений особенно любил.       Арс знал, что Антон мало что понимал в физиологии омег, но не мог ему ничем помочь. Новая волна спазмов накатила слишком быстро, и он не смог не то что говорить, а даже просто открыть глаза. Каждое, даже самое малейшее движение отзывалось сильнейшей болью во всём теле, она пронзала насквозь, скручивала внутренности и истощала.       Тем не менее, Антон не подвёл.       Он бережно перетащил Арсения в комнату, стараясь как можно слабее сжимать его хрупкое тело. Оставив свою ношу на кресле, поменял простыни, постелив самые мягкие и чистые, и только затем вернулся к парню, начиная медленно и аккуратно его раздевать. Грубая ткань одежды соскальзывала с кожи с трудом — пот пропитал её насквозь, но Антон на удивление неплохо справился с этой задачей, причинив Арсению минимум боли, чтобы потом уложить в кровать, укрывая только лёгкой простынкой.       Арс, ощутив под собой мягкость и прохладу, тут же скрутился в клубочек, оборачиваясь в простыню и сжимая свежее бельё в кулаке, не прекращая рыдать и кричать. Он не заметил, когда Антон успел уйти и вернуться уже с тазиком в руках, но возвращению мужчины был бесконечно рад.       — Тише-тише, — прошептал ласково Шастун, обтирая его пылающее тело прохладной водой.       Красная, воспалённая и излишне чувствительная кожа отозвалась благодарным покалыванием, и по телу поднялся первый короткий перерыв между спазмами. Прошло ещё несколько мучительно долгих минут, прежде чем паузы начали увеличиваться, и крики стали утихать. Арсений с нескрываемым отвращением стёр слёзы с лица простынёй, а когда влажное холодное полотенце оказалось на его животе, взвизгнул и попытался его смахнуть.       — Не надо, это должно уменьшить приток крови, что ослабит жар и уменьшит боль, — перехватил его руку Антон. Сжал дрожащую ладонь в своей, нахмурился и неохотно отпустил. Долго вертел на языке что-то, но, поймав начавший заплывать желанием взгляд Арсения, решился, — Разве ты не должен был пить таблетки, которые подавляют течки? Или ты решил, что, раз живёшь с бетой, тебе это не нужно?       — У меня никогда не было течки, — порывисто выпалил Арсений. Он тоже чувствовал, что новый наплыв возбуждения сделает из его сознания кашу, поэтому торопился обсудить всё, что важно, — Ну, до этого дня.       — Что?!       Омега в ответ только пожал плечами. На его лице отразилась застарелая печаль, но её быстро смело наступающим желанием. Мысли путались, отрицательные эмоции не задерживались в голове надолго, да и всё сознание концентрировалось на одном — на необходимости продемонстрировать свою готовность к спариванию.       Тело снова содрогнулось, но теперь не от выламывающей боли, а от всепоглощающего жара. Член встал колом, больно потираясь о ткани и сочась спермой, а в заднице противно захлюпало от обильного количества смазки. Арсений скривился от отвращения к самому себе, но, понимая, что волны будут нарастать по интенсивности и продолжительности, решительно соскочил с кровати и запрыгнул на колени Антона.       — Из-за врожденной патологии феромона мой половой криз случился значительно позже нужного. Он был слабый и неявный, поэтому мне даже врача не вызвали. И таблетки не прописали, — не позволяя мужчине высказать что-либо против, начал он. Улыбнулся всё же виновато, но бесстыдно положил голову на его плечо и блаженно втянул воздух с нотками ароматов порошка и геля для душа, — После криза я не встречал альф, поэтому течка так и не запустилась. Гормоны работали, даже циклические изменения, вроде, были, но течки — ни разу. А потом я переехал к тебе и встретил Диму и ещё нескольких альф.       — А боль? — мягко перебирая взмокшие пряди волос, напомнил Антон. Смирился с тем, что ему уже никак не выбраться из-под разгорячённого Арсения, и просто позволил ему делать всё, что захочется, — Ни разу не видел, чтобы течка протекала с такой сильной болью.       — Это… — Арс судорожно выдохнул, со стоном прижимаясь к ласковой руке скулой, мурлыча от удовольствия и ёрзая на коленях от нетерпения. Антон щёлкнул его по носу, приводя в чувство, и Арс насупился, отворачиваясь, — Ну что? Разве сам не мог догадаться? Это из-за гиперчувствительности. Для меня встреча с одним альфой — уже огромный удар для гормонального фона.       Антон задумчиво хмыкнул, молчаливо замирая, а Арсений, воспользовавшись его ступором, приник носом к тёплой коже его шеи. Мужчина не попытался его оттолкнуть, но и не старался прижать к себе крепче, просто потакал всем желаниям течного омеги, позволяя тереться о себя, огромным усилием воли не подаваясь в ответ.       Арсений особенно громко простонал, выгибаясь на его коленях, прижимаясь губами к заалевшему уху. Простыня давно спала с его разгорячённого, покрытого россыпью пота тела, но ему не было холодно. Ему было душно. Невероятно душно и жарко. От мощного наплыва возбуждения глаза закатывались, а дыхание становилось неровным и частым.       Хотелось Антона.       Хотелось, чтобы его сильные руки сжали покалывающую от лихорадки кожу, чтобы перехватили за грудь, сдавливая сильно, возвращая дыханию правильный ритм. Чтобы пальцы в волосах, чтобы губы на губах.       Арсений обиженно засопел, окидывая преувеличенно равнодушного Антона цепким, хищническим взглядом. Затуманенное желанием нутро выло от тоски и не понимало, почему мужчина совершенно не реагировал на него. Почему продолжал просто сидеть и покорно подставляться, когда должно было быть наоборот. Сознание всё ещё было достаточно сильно, но не для того, чтобы прекратить ластиться и просить, а для того, чтобы придумать, как вывести партнёра из себя.       — Знаешь, я терпеть не могу запахи феромонов альф, — горячим шёпотом на ухо признался Арсений. Порывисто лизнул в мочку, сцепил её зубами и тут же отпустил, наслаждаясь несдержанным вздохом Антона, — Для меня они такие резкие и неприятные. Даже те, что обычно нравятся омегам, я не воспринимаю, как что-то даже просто приемлемое. Но ты…       Аккуратный носик прижался к шее мужчины, и Арсений громко втянул воздух, со сладким стоном впитывая ставший родным аромат порошка и немного — кожи. Не встретив сопротивления, Попов тихо фыркнул и размашисто собрал влагу чужого пота языком. Антон пропустил низкий рокот через зубы, нечеловеческими усилиями заставляя себя оставаться на месте. Его глаза заполыхали недовольством и жаждой крови, но это нисколько не напугало омегу, только заставило его довольно облизнуться, шепча доверительно и честно:       — Ты пахнешь так спокойно. Каждый день, стоило мне встретить альфу, как меня ломало от отвратительных запахов, которые цеплялись за всё. Одежда, вещи, продукты из магазина — всё, что побывало на улице, приносило за собой боль чужого запаха. Но достаточно было просто прижаться к тебе и задышать тобой, чтобы эта боль пропала.       Антон закусил губу и крепко зажмурился, когда Арсений, задумчивый и хитрый, будто бы невзначай начал лезть к нему под футболку. Горячие пальцы омеги пробежались по покрытой мурашками коже, обхватывая крепкие мышцы торса, прослеживая тонкие полоски шрамов, пока он сам продолжил тереться теперь уже о явное чужое возбуждение.       У Антона стояло каменно, Арс голой кожей бёдер особенно отчётливо мог почувствовать, как его член подрагивал в плену спортивок. Антон его хотел. Дышал тяжелее, пальцами цеплялся за скинутую простыню и скрипел стиснутыми зубами, но терпел и оставался непреклонен, хотя, кажется, уже был на пределе.       От понимания, что он мог прямо здесь и сейчас добиться того, что так отчаянно желал последние месяцы, Арсения зазнобило. Смазка обильно потекла по бёдрам, жирная и густая, а нутро сжалось от болезненного желания. Новая волна боли скоро должна была вернуться, и остатками сознания Арс понимал, что ему стоило поторопиться со своими соблазнениями, если он хотел остаться в фазе возбуждения ещё хотя бы на пару часов.       — Ты знаешь, — игриво прикусывая колючую щёку Антона, прошептал Попов, — Когда я просил помочь, я не это имел в виду.       Его пальцы мягко соскользнули вниз, пробежались по напряжённым мышцам пресса и поддели резинку штанов. Антон опомнился не сразу — Арсений почти успел с предвкушающей ухмылкой забраться к нему в трусы, но, стоило ему осознать происходящее, как он безжалостно схватил омегу за руку и одёрнул её в сторону.       — Я тебе помогу, — мягко пророкотал Антон, игнорируя недовольное сопение Попова, — Я буду рядом. Буду носить тебе есть и пить, буду позволять дышать собой, если это делает боль меньше. Но на этом всё.       — Я же знаю, что ты меня хочешь, — едва сдерживая слёзы, просипел Арсений. Эмоциональный фон скакал от одной крайности к другой, и теперь похоти будто и не было никогда — Арсу хотелось только рыдать и умолять остаться рядом, — Я не понимаю. Почему ты говоришь это? Почему ты..?       — Потому что я не хочу портить тебе жизнь! — вскипел Антон, дёргая омегу за руку и вынуждая лечь на своё плечо. Крепко обхватил его дрожащее от повышенной чувствительности тело, накинул сверху простыню и прижал к перекладине кровати, фиксируя на месте, не допуская возможности того, что он может сбежать.       Арсений заметно поплыл от своего скованного положения, выгнулся навстречу мужчине, но прикусил язык, не позволяя себе стонать. Всё ещё злой и обиженный, уставился на Антона не впечатлённым взглядом, безмолвно выражая всё недовольство, на которое и слов бы не хватило.       — Арс, ты не понимаешь, — тот покачал головой, несчастно заламывая брови, а затем нежно прошёлся грубыми подушечками пальцев по шее омеги, по темнеющим синякам, которые сам же и оставил, — Я не могу дать тебе того, что нужно. Что ты заслуживаешь. Мой мир слишком жестокий для тебя.       — Ты сказал, что никуда меня не отпустишь, — захлёбываясь слезами, прошептал Арсений, — Ты сказал… ты! Ты сам держишь меня! Ты считаешь меня своим!       — Поэтому я и тренирую тебя так серьёзно, — тихо и равнодушно ответил Антон. Словив шокированный взгляд Попова, грустно улыбнулся, бережно убирая взмокшие прядки чёлки за его ухо, — Ты разве не понял? Всё это нужно было для того, чтобы ты мог победить в том числе и меня. Я тебя не отпущу, поэтому, чтобы уйти, тебе придётся меня убить.       — Зачем? — проскулил Арсений, прячась от собственной слабости в складках футболки на плече Шастуна, — Я не хочу никуда уходить. Я могу сам решить, где и с кем мне быть! Я лю-       — Чш, — закрыл ему рот Антон, строго повышая голос, — Ты — глупый мальчишка! Ты ничего ещё не понимаешь! Так будет лучше.       И Арсений хотел бы ему возразить. Хотел бы врезать, наорать, выгнать из комнаты, но новая волна боли начала накатывать медленно и беспощадно, и он знал — без Антона ему её не пережить. Поэтому он сжался в комочек под боком мужчины, натянул простыню на голову и тихо заплакал, моля небеса о том, чтобы первая течка стала для него и последней.

4.

      Тарелка с громким звоном битого стекла разлетелась на части и откатилась осколками под кухонные тумбы. Арсений совершенно не изменился в лице, оставаясь бесстрастным и спокойным, перекинул полотенце на плечо и продолжил пялиться на Антона тяжёлым и недовольным взглядом. Будто бы это он был виноват в том, что тарелка полетела вниз, будто бы Попов не сделал это специально.       — Ой, — даже не пытался притвориться виноватым Арс, — Как же так вышло? Она просто выскользнула. Буду аккуратен в следующий раз.       Он подобрал ещё одну тарелку, недолго повертел её в руках и тут же бросил вниз.       — Да что же такое, — чуть прищурился, пронзая Антона испытывающим блеском глаз. Проследил за тем, как раздражение скользнуло по лицу мужчины мелким подергиванием мимических мышц, удовлетворённо хмыкнул и взялся за следующую посудину. Её кинул на пол с особой жестокостью, слегка даже размахнулся, чтобы осколки разлетелись дальше, — Ой. Что-то я сегодня совсем не собран.       — Это точно, — фыркнул Дима. Поднялся с места, бережно подхватил полотенце с его плеча и мягко оттолкнул в сторону, — Давай ты пойдёшь беситься куда-нибудь в другое место? А то у Антона уже глаз дёргается.       — Даже не знаю, — несчастно прошептал Арсений, театрально прикладывая ладонь ко лбу, — Я же совсем ничего не понимаю. Не могу определиться со своими чувствами, пока мне не скажут. Не знаю, могу ли я вообще себя контролировать?       И для особого эффекта сбросил со столешницы все оставшиеся тарелки, натягивая на лицо до омерзения довольную ухмылку.       Антон заскрежетал зубами, поднимаясь угрожающе тихо. Его грубый, властный рокот остался мурашками где-то на коже, но Арсений даже не вздрогнул. Не стушевался под стальным взглядом, даже не моргнул ни разу, когда мужчина подошёл ближе, всем своим видом демонстрируя едва сдерживаемую ярость.       — Иди в свою комнату, — тихим и низким голосом проговорил Шастун. И бровью не повёл, когда Арсений бесстрашно сделал шаг вперёд, вставая к нему вплотную, заглядывая в глубину расширенного зрачка с такой обидой и уверенностью, что иной бы раз у Антона в груди что-то бы и дрогнуло.       Но не сейчас. Сейчас он оставался пугающе спокоен и равнодушен.       — Думаешь, мне стоит? — прошипел Попов, нахально улыбаясь ему в лицо, вызывая так много ностальгического желания сломить и раздавить, что у Антона руки почти физически зачесались от жгучего волнения, что обычно охватывало его перед новым убийством, — Ах, да! Прости. Забыл. Ты же лучше знаешь, что мне делать с моей жизнью.       Возможно, стоило прекратить, когда Дима отшатнулся от них, предупредительно покидая пределы комнаты. Возможно, это было сигналом к тому, что стоило помолчать и действительно уйти к себе. Возможно, спустя столько времени Арсений просто потерял свою бдительность и усыпил чувство самосохранения, не замечая того тонкого изменения в облике Антона, что должно было поднять громкую тревогу в сознании.       Возможно.       Но Попов был слишком обижен, чтобы на что-либо обращать внимание. Из него лилась желчь и злоба, и он не смог бы остановиться, даже если бы знал, что получит в исходе.       — Это ты лучше меня самого знаешь, о чём я думаю и что я чувствую. Это ты лучше знаешь, как мне поступить, — не получив никакого ответа, только холодное игнорирование смысла слов во взгляде, Арсений взревел, импульсивно отталкивая мужчину от себя, переходя на громкий отчаянный крик, — Ох, ну прости! В следующий раз обязательно спрошу у тебя разрешение, прежде чем заговорить, а то вдруг я и свою речь не способен контролировать!       Щёку обожгло раньше, чем Арс услышал звук шлепка. Его голова механически отвернулась в сторону, а на глазах моментально выступили горячие слёзы. Ему не было настолько больно, но было достаточно обидно, чтобы уже спустя пару мгновений влажно засопеть, стараясь задавить рыдания в горле.       Он крепко зажмурился, так и не повернув голову обратно, избегая смотреть даже не на Антона, а просто на комнату вокруг себя. Казалось, что если он осознает реальность, то тут же провалится под землю от стыда.       Арсений не считал, что сделал и сказал что-то не так, поэтому стыдно было не за своё поведение, а за то, что он позволил себя ударить. За то, что не смог предвидеть, за то, что оказался слишком слабым. Сам подставился, нарвался, да ещё и невольно возжелал повторить.       Только теперь сильнее, больше, крепче. Чтобы в ушах звенело, а голос срывался от крика.       Это было самым обидным.       Сколько бы боли и разочарования Антон ему не принёс, насколько бы сильно он не был зол на мужчину, тот всё равно оставался для него идеалом. Будто бы никто не сможет с ним сравниться и никто не сможет заменить.       Крепкие мозолистые пальцы впились в щёки, сжали и вынудили Арсения повернуть голову обратно. След от пощёчины всё ещё горел болью и нездоровым румянцем, а под хваткой Антона эти чувства усилились и накатили волна за волной, с каждым робким ударом сердца.       — Тебе и правда не хватало бы научиться контролировать речь, — низким шёпотом на ухо произнёс Антон. Арс вздрогнул, дёрнулся в сторону, а когда вторая рука мужчины сцепилась на его плече, открыл глаза и пронзил его полным злобы взглядом. Шастун не отреагировал, только бровь вздёрнул, выдыхая более протяжённо Арсению в лицо, — Ты обижен, я понимаю. Но тебе не стоит заигрываться настолько сильно, чтобы обижался уже я.       Пальцы грубыми движениями растёрли слёзы по лихорадочно горящим щекам, а затем скользнули по виску к затылку, чтобы там вцепиться в локоны волос. Дёрнуть назад, заставить смотреть снизу вверх, позорно подставив горло.       — Потому что, если обижусь я, ты уже не отделаешься одной слабенькой пощёчиной. Это понятно?       Арсений всхлипнул несдержанно громко, после чего упрямо сжал губы и кивнул. Антон отпустил его, без лишних слов сделал шаг назад и с видимым трудом отвёл взгляд. Ему тоже было не по себе, он словно уже пожалел о том, что сделал, но гордая уверенность в том, что он всегда прав, сдерживала сентиментальные порывы обнять и успокоить.       Арсений уж тем более не собирался ему сочувствовать и идти навстречу — сорвался с места и скрылся в своей комнате, с порога ныряя под одеяло и давая волю слезам. После течки он был ещё слишком слабым и уязвимым, эмоции часто брали верх. Даже если обычно он с лёгкостью мог их приструнить, управляя собственными чувствами так, как ему было нужно, то сейчас гормоны всё ещё бурлили в его крови, не успокоенные без близости во время одного из приливов.       Организм считал себя обделённым и оскорблённым, и Арсений был с ним полностью солидарен.       Антон был идеален. Терпелив, заботлив. Он носил Арсению воду и еду, грел его в ворохе одеял и собственных объятий. Менял бельё и помогал переодеться, носил на руках в ванную, когда волна боли сносила голову своей интенсивностью и желудок выворачивало наружу. Проветривал комнату, спал рядом и не отпускал от себя ни на минуту. Позволял потираться о свои колени, давал полную свободу на обнюхивание шеи, на наглые несдержанные укусы. Не трогал, не ругал, даже не смотрел строго, если Арсений начинал изливаться желчью и недовольством.       Конечно, он делал лучше. Боль чуть отпускала, если Арс утыкался носом в изгиб его плеча или кусался, а гордость не царапала сердце, если Антон никак не комментировал испачканные спермой и смазкой брюки.       И, конечно, Арсений был восхищён его выдержкой, пусть и понимал, что без специального обоняния перенести близость течного омеги было в сто крат проще. Арс знал, что нравился Антону, знал, что звучал весьма убедительно и выглядел более чем соблазнительно. А ещё помнил, что у Шастуна не все моральные принципы были в норме, поэтому был вдвойне шокирован тем, что он не сорвался.       Это было так обидно, что даже глупо. Как можно настолько крепко держать кого-то у себя в руках, называть своим и убеждать, что никогда и никуда не отпустишь, чтобы потом с полной уверенностью говорить, что ничего не будет? Как можно тренировать до обморочного состояния, чтобы потом огорошивать тем, что это нужно для того, чтобы его убить? Чтобы уйти? Почему он вообще решил, что Арсений обязательно уйдёт?       Почему возомнил, будто бы имеет право распоряжаться его жизнью?       Ах да.       Он же киллер. Он с самого начала только это и делал.       Арсений обиженно засопел, наткнувшись на тупик в своих размышлениях. Он хотел хотя бы в мыслях покрыть Антона самыми изощрёнными ругательствами, но почему-то получалось только хвалить. Не придумав ничего оригинального и интересного (или хотя бы немного оскорбительного), Арс скрутился на кровати в кокон из одеял и решил, что не выйдет из комнаты, пока Шастун не извинится. Не за свои тупые решения, конечно, потому что в них он был пугающе решителен и серьёзен, а хотя бы за пощёчину.       К вечеру Арс понял, что извиняться Антон был не намерен. Да и вообще, с чего он решил, что Антон умел извиняться? Этот упрямый мужлан умел только смотреть виноватым взглядом и обнимать в качестве просьбы о прощении, но не признавать ошибки вслух. Его непоколебимая уверенность в собственной непогрешимости раздражала, но Попов понимал, что сделать с этим ничего не мог — его даже не слушали всерьёз.       К ночи Арсений осознал, что выглядел очень глупо, объявляя бойкот, как какой-то малолетний ребёнок.       Утром, когда в животе стало пугающе пусто и холодно, Арсений долго не решался встать и пойти на кухню. Он не собирался разговаривать с Антоном, не хотел даже смотреть на этого идиота, но это не представлялось возможным, потому что просить что-нибудь приготовить пришлось бы именно у него. В холодильнике оставались йогурты и творожки, но Арс не был уверен, что наестся этим, а громко урчащий живот явно не укрепит его авторитет в стенах квартиры.       Мысли и действия снова зашли в тупик, и тогда Арсений услышал, как в соседней комнате что-то разбилось. Сначала он не обратил внимание, с приподнятым настроением думая о том, что Антон, видимо, сам захотел позавтракать и разбил одну из последних тарелок в процессе готовки, но затем грохот повторился, к нему прибавились крики, вздохи и противный хруст ломающихся костей.       Арсения окатило холодом от понимания, что в их дом ворвались чужие.       Он подскочил с кровати, ловко выворачиваясь из вороха одеял и простыней, выхватил пистолет из верхнего отсека тумбочки и бесшумно подкрался к двери. Приоткрыл её медленно и аккуратно, выглядывая в щёлочку, оценивая обстановку.       Что-то упало в груди, когда он увидел Антона, избитого и изнурённого, стоящего на коленях. Он бы никогда не встал на колени сам, — осознал Арсений. Вокруг него сгрудились альфы в чёрных классических костюмах, двое из них держались за сломанные конечности и направляли дула пистолетов на мужчину, а последний, третий, держал его за волосы, вынуждая смотреть в смеющиеся глаза.       — Антош, я же просил тебя по-хорошему, да? — надменно и легкомысленно говорил он, — Ты же знаешь, я тебя очень уважаю. Но деньги я уважаю больше. А парни из чистки сказали, что нашли человека, который заплатит очень большие деньги за твоего мальчика. И когда я говорю «очень большие», я имею в виду необозримо большие. Ради таких денег я бы сам лёг.       Все трое гадливо рассмеялись, и Антон тоже ухмыльнулся, вводя захватчиков в заблуждение. Они замолчали, прислушиваясь к его веселью, а в следующее мгновение Шастун со всей дури влетел лбом в живот Третьего и заставил его скривиться от боли.       — Сука! — проорал он, невольно отпуская Антона и позволяя ему встать на ноги. Несмотря на явное раздражение, подал сигнал своим спутникам, запрещая стрелять, выпрямился и пророкотал громко и насмешливо:       — Зачем он тебе вообще? Омега с вечной течкой? Зачем бете омега? Ты даже не сможешь его удовлетворить! Ты не сможешь стать его парой.       — Зато парой станет его новый «хозяин»? — голос Антона хрипел, то ли от того, что его ударили по горлу, то ли потому что он был в ярости, — Тот извращенец, который заплатит вам кучу денег за «вечную течку». Он будет о нём заботиться? Хотя бы немного?       — Зато он альфа, — гордо выпятил грудь Третий, удовлетворённо замечая, как разом посерел Антон, — Мы знаем, как обращаться с омегами. Только мы можем создать с омегой крепкий союз, в каком бы виде он не был. Тебе не понять, это природа.       — Зачем ты вообще с ним болтаешь об этом? — встрял Второй, озираясь по сторонам. Арсений чуть прикрыл дверь, опасаясь, что его обнаружат, но в то же время интуитивно снял оружие с предохранителя, готовясь к чему-то, чего пока не понимал, — Он всё равно не сдастся. Валить его надо.       А потом раздался выстрел.       Один, второй, третий. Быстро и чётко.       Арсений понял, что стрелял он, только когда оказался в середине комнаты со сбитым дыханием, ожогами пороха на пальцах и дрожью в коленях. Сознание отключилось ещё там, за дверью, но тело работало на рефлексах. На инстинктах, которые вопили о том, что надо защитить, надо уберечь, надо закрыть собой, но спасти.       Теперь у его ног валялись три трупа, и сознание вернулось, чтобы тут же схлопнуться от шока и страха. От понимания, что он убил троих, но не чувствовал ни сожаления, ни печали, ни вины.       — Мог бы и раньше выползти, — пробухтел тем временем Антон, деловито-равнодушно осматривая учинённый дракой беспорядок и с громким щелчком вправляя себе нос, — Зря я тебя тренировал что ли? В следующий раз будешь бегать двадцать дополнительных кругов.       Весь его расслабленный тон схлынул, стоило ещё горячему дулу пистолета уткнуться в его лоб.       Антон не задал лишних вопросов, моментально замолкая. Повернулся к напряжённому Арсению и посмотрел с какой-то глубокой тоской. С ожиданием. С пониманием.       Не разозлился, не зарычал разочарованно, даже не попытался выбить из рук Попова оружие. Он смог бы в любой момент противостоять: перехватить дрожащий ствол, вывернуть Арсу запястья, зажать и повалить на пол. Он смог бы сделать это с закрытыми глазами, но даже не попытался. Он будто бы давно был готов к такому исходу, и щемящее облегчение, затопившее туман его глаз, так сильно взбесило Арсения, что он даже перестал трястись.       — Даже сейчас ты думаешь, что я убью тебя и уйду?! Даже сейчас думаешь, что знаешь, как будет лучше для меня?! — прокричал Попов, с наслаждением наблюдая за тем, как понимание и облегчение сменились шоком и раздражением. Выровнял дыхание, ткнул дуло в висок сильнее и проговорил монотонно и выверено-холодно:       — Вставай на колени.       Сам даже испугался того, насколько сильно его голос стал похож на голос отца в этот момент, но внешне своего смятения никак не показал. Выждал секунду, а затем повторил команду ещё раз, для ускорения понимания сняв пистолет с предохранителя.       Антон не сводил с него выжидающего, тёмного взгляда, пока послушно опускался на колени. Он всё ещё мог в любой момент перехватить омегу, повалить на пол и сделать всё, что захочется — Арсений не то что не смог бы, он даже не стал бы сопротивляться. Но Шастун слушался. Вставал на колени. Делал это с лёгкой, довольной ухмылочкой на губах.       Как же это заводило.       — А теперь скажи, в чём была твоя ошибка, — едва дрогнувшим голосом проговорил Арсений выученную наизусть фразу. Собственные ноги свело судорогой, и Попову пришлось на короткое мгновение зажмуриться, чтобы привести себя в чувство, убедиться, что это не он сейчас сидел у чужих ног.       Когда Арсений открыл глаза, на лице Антона уже красовалась довольная и нахальная улыбка.       — Наверное, в том, что я позволил тебе поверить в собственные силы, — сладко протянул он.       Тело всё ещё действовало на рефлексах, поэтому Арсений только постфактум осознал, что рука, с зажатым в ней пистолетом, дёрнулась и смачно вмазала прикладом по его скуле. Антон, не ожидавший такого, отшатнулся было в сторону, но угрожающе ткнувшееся в висок дуло вернуло его в прежнее положение. Теперь Антон не улыбался, но и злым тоже не выглядел, а на его и без того избитом лице начал наливаться новый синяк.       Арсений старался не пропустить в голос жалость и вину, когда продолжал:       — В чём была твоя ошибка?       — В том, что не оставил тебе выбора, — теперь без лишних препираний ответил Антон. Впервые он выглядел настолько ранимо и уязвимо. Не потому что ему угрожали пистолетом и не потому что трое здоровых альф буквально пару минут назад чуть не забили его до смерти, а потому что впервые он признал свою вину. Его слегка влажный, свежий и кристально-чистый взгляд поднялся к покрасневшему от наплыва чувств лицу Арсения и потеплел, наполняясь тропической зеленью, — Ты был прав. Это твоя жизнь. Ты сам знаешь, как её прожить.       Пистолет опустился и с оглушительным грохотом упал на пол. Дрожащие пальцы Арсения просто не смогли его удерживать ещё дольше. Ноги тоже готовы были подкоситься, но Антон этого, кажется, просто не заметил.       — Я просто хотел сделать всё правильно. Поступить так, как надо, — его руки вцепились в бёдра Арса, он держался за него так крепко, будто без этого просто бы упал, а на его губах появилась слабая смущённая улыбка, — Я ведь совсем тебе не подхожу. Я ужасен, понимаешь? Ты достоин лучшего.       — Не понимаю, — импульсивно гаркнул Арсений. Скинул его руки, чтобы в следующее мгновение опуститься вниз и приникнуть к желанным губам в тихом, медленном, почти целомудренном поцелуе. Антон замер, растерянно наблюдая за ним, и Арс не смог сдержать нежную улыбку, — Я достоин того, кого считаю нужным. И я выбрал тебя. Я- , — осёкся, сощуриваясь от воспоминаний о том, как прошло прошлое недопризнание, а затем накрыл рот Антона ладонью, предостерегая его от любых лишних слов, — Я люблю тебя.       Но, кажется, Шастун и не собирался противиться происходящему. Улыбнулся в ладошку, оставил на ней тёплый поцелуй и стиснул Арсения в своих руках крепче, притягивая к себе на колени. По телу мгновенно разлилось расслабление. Удовлетворённая усталость. Арс откинул все переживания и тревоги и просто позволил себе потонуть в объятиях, кротко утыкаясь носом под челюсть Антона.       Долго наслаждаться долгожданным счастьем не получилось. Уже через пару минут Шастун мягко отстранил его от себя, поцеловал в уголок губ и поднялся. И на лице его появилось такое сложное выражение, будто он готовился решать все проблемы мира разом.       — Ты куда? — нахмурился Арсений, неохотно поднимаясь вслед. Ноги всё ещё слабо отзывались на команды разума, а руки слегка подрагивали, и от вида разбросанных по комнаты тел лучше не становилось.       — Их отправили чистильщики, — кивнул в сторону луж крови Антон, деловито выдвигая отсек дивана и задумчиво оглядывая залежи оружия в нём, — Мне стоит их навестить.       — Зачем? — глупо моргнул Арсений. Отпускать мужчину после недавнего потрясения не хотелось, тело требовало любви и заботы, кости ломило от недостатка касаний, а мысли путались, цепляясь только за вид жилистых рук с зажатыми в них лезвиями сабель, за мощный изгиб спины, напряжённый и подрагивающий от ожидания схватки, за смешливый прищур тёплых зелёных глаз.       Попов вздрогнул, пойманный на разглядывании, и отвернулся, оборонительно скрещивая руки на груди. Яркий румянец на щеках он постарался проигнорировать.       — Разве не проще позвонить Диме? Пусть он сам с ними разбирается!       — Нет, — строго ответил Антон, уже стоя в коридоре и натягивая на пёстрое от синяков тело футболку и куртку, — Я должен раз и навсегда показать, что будет с теми, кто посягнёт на моё.       Арсений почувствовал, что в этом было что-то ещё. Кроме любви, кроме заботы, кроме ревности и злобы. Он по тонким оттенкам голоса понял, что в Антоне что-то изменилось. Что-то, что заставило его действовать жёстче и яростнее, что отправило на схватку, вооружённым лишь холодным оружием.       И Арсений не волновался за Антона. Он знал, что тот справится, даже если в его владении будет только столовая ложка. Об этом ему напомнил и Дима, который появился в квартире спустя десять минут после того, как Антон с громким рёвом мотора автомобиля угнал в город. Успокоил, отвесил пару шуток и практически с первых минут разрядил обстановку.       Дима был один. Он помог проветрить комнаты, убрать трупы, вытереть кровь и привести квартиру в порядок. Все сломанные и испорченные брызгами крови вещи отправил на мусор, оставив в своём грузовике рядом с чёрными пакетами, в которые они ранее упаковали убитых, тут же навскидку набросал сумму ущерба и переслал её на счёт друга. Сквозь возражения и возмущения, проверил и самого Арсения на травмы, похвалил его за хорошую работу. Мрачно промолчал, когда Попов застыдил его за некомпетентных работников.       — Поверь, после сегодняшнего дня такое больше никогда не повторится, — со всей серьёзностью сообщил он, в следующее мгновение поразительно быстро меняясь в лице и тоне, — Так что, вас ждать на Новый год?       Арс мог только запоздало кивнуть, стараясь изобразить на лице подобие дружелюбной улыбки.       Казалось, больше не было причин для волнений и переживаний, не оставалось ни одной проплешины в истории их отношений, но вид уходящего из дома Антона всё никак не выходил у Арсения из головы.       Что-то было не так.       Попов только убедился в своих догадках, когда Шастун вернулся.       Весь перемазанный кровью, тяжело, сипло дышащий, он привалился к стене коридора и из последних сил захлопнул входную дверь. Зажмурился, поднимая голову вверх, будто не мог выловить из тёплого воздуха квартиры живительный кислород. На нём не было куртки, майка была изрезана, а сабли и вовсе остались где-то на пороге.       — Антон? — Арсений, только вышедший из ванны, испуганно подскочил к мужчине, ныряя в густое и тяжёлое облако запахов крови и пота. Начал лихорадочно шарить руками по телу мужчины, ощупывать, проверять каждый сантиметр болезненно горячей кожи, — Антон, ты ранен? Что случилось?       Но он не ответил. Только задышал тяжелее и вытянулся в струнку, будто бы стараясь уйти от касаний. Его туманный, полный непонимания и чего-то ещё взгляд, прошёлся по взволнованному лицу Арсения и остановился на его губах.       В следующее мгновение Арса прижало к противоположной стене с такой силой, что спина отозвалась острой болью по всему позвоночнику. Арсений взвыл, выгибаясь в попытке отстраниться от холодной поверхности, но спереди к нему уже прижался лихорадочно горячий Антон. Места просто не осталось, он покрыл собой всё пространство, наваливаясь на омегу, прижимаясь носом к уху и утыкаясь распахнутым в тяжелом дыхании ртом к шее. Пачкая чистую, распаренную в ванной кожу вязкой кровью убитых недругов.       Утробное рычание наполнило комнату, и осознание того, что что-то не так вспыхнуло яркой лампочкой в голове Арсения. Он замер, прекращая попытки отодвинуться и разузнать, в чём же дело, послушно подставил шею и едва слышно заскулил, когда широкий язык прошёлся по нежной коже.       — Блять, — на короткое мгновение сцепив зубы на мокрой дорожке собственной слюны, выдохнул Антон. Простонал громко и низко, обхватил Арсения поперёк поясницы и притиснул к себе ещё ближе. Пах к паху, чтобы с тёмным удовольствием проследить за тем, как глаза омеги расширяются от ощущения прижавшейся к бедру внушительной выпуклости, а из его горла вырываются слишком притягательные звуки, — Господи, да прекрати же ты скулить! Я и так еле держусь, сладость моя, — мученически выгнув брови, прошептал Антон. Чуть придя в чувство, возвращаясь в реальность удивительным усилием воли, ткнулся лбом в лоб Арсения и, громко сглотнув вязкую слюну, скомандовал:       — Сейчас я тебя отпущу. Слышишь меня, Арс? — убедился в том, что омега его действительно слушал, и только тогда продолжил, — Сейчас я тебя отпущу, а ты убежишь в комнату и закроешься в ней. Сделай это как можно быстрее. Не оглядывайся, не останавливайся, ничего не спрашивай. Закройся и ни в коем случае не открывай дверь. Что бы ни случилось, что бы ты ни услышал. Понял меня?       — У тебя что, — Арсений даже задохнулся от собственной догадки, — У тебя гон?!       — Арс, — имя прокатилось угрожающим рокотом по горлу Антона. Его глаза уже снова загорались необузданным, животным желанием. Волна обожания и заботы сходила на нет, её вот-вот должна была заменить волна жгучего возбуждения, и Шастун уже ощущал, как чересчур сильно раздражался непослушанию омеги. Успокоился на доли секунды, выдохнул горячий воздух ему в лицо, — Делай, как я говорю. Сейчас!       И действительно отпустил, сильным рывком отбрасывая себя назад.       Но Арсений никуда не убежал.       Под всё более и более звереющем взглядом Антона он медленно развернулся на месте и тихой поступью пошёл к дивану, на ходу развязывая пояс своего пафосного шёлкового халата. Он правда ни разу не оглянулся, ни разу не остановился и ничего больше не спросил. Сбросил халат кучей белья на полу и плавно опустился на подушки. С той самой врождённой соблазнительной грацией, которая сводила Антона с ума даже в обычном, адекватном состоянии.       Когда он лёг, преувеличенно расслабленно растягиваясь по холодной ткани всем телом, то наконец заметил Антона — тот стоял уже прямо над ним. Арсений совсем не удивился тому, как тихо и незаметно мужчина следовал за ним. От него осталось совсем мало сознательного, теперь он был на большую часть хищник, чем человек.       Жадно следил за плавными, аккуратными движениями Арса пристальным взглядом, будто пытаясь насытиться одной только картинкой, явственно представляя, что и как сделает после. Нависал над ним, отчётливо давая понять, что бежать уже некуда, он не отпустит, пока не обуздает свой голод.       А Арсений и сам хотел насытиться.       Осознавая все риски, он медленно скользнул рукой по груди вниз, замер на животе и огладил его, надавливая внизу и томно выдыхая от наслаждения. Внутри знакомо зародился спазм, чувствительное и неудовлетворённое нутро отозвалось на присутствие сильного альфы рядом, и между бёдер стало влажно. Арсений развёл ноги, сильнее сдавливая низ живота, не трогая уже вставший член под бдительным взором Антона, выгнулся и простонал снова, но громче и требовательнее.       Шастун зашипел сквозь зубы, опускаясь ниже, но пока не позволяя себе придавить омегу собственным весом. На вытянутых руках поравнялся с ним, обхаживая стремительно краснеющее от ласк и возбуждения тело одним только взглядом подёрнутых дымкой гона глаз. Пятна чужой крови, отпечатавшиеся на шее Арсения совсем рядом с маленьким укусом, что оставил Антон в коридоре, манили его, и он не смог воспротивиться — тщательно слизал их, время от времени прихватывая тонкую кожу зубами и порыкивая в заалевшее ухо от наслаждения.       Арсений чутко вздрогнул, стоило чужому стояку коснуться его живота. Он даже не заметил, когда Антон успел расстегнуть штаны, но теперь не мог думать ни о чём другом, кроме как о его каменном члене. Огромном альфьем члене, с крупной головкой и тёмным узлом в основании.       — Боже, — проскулил он, выгибаясь до хруста в спине и обнажая шею ещё сильнее, — Пожалуйста…       Но Антон не обращал на него внимание, только продолжал вылизывать шею, плечи, щёки, кажется, всерьёз собираясь покрыть его собой и своей слюной от головы до ног.       Арсения раздражала эта сытая медлительность, будто бы потрахаться хотел он один. Он обидчиво вскинул руки и упёрся в горячую грудь мужчины, стараясь уйти от излишней ласки. Много. Слишком много. Нега выламывала кости и бурлила в крови, оставаясь на коже покалыванием тысяч иголок.       В ответ на его строптивость мужчина недовольно пророкотал что-то бессвязное, опасно клацая зубами возле уха. Арсений снова несчастно заскулил, стараясь отползти от его жара, но тот одной рукой обхватил его за талию, а второй вплёлся в волосы, дёргая их назад, пришпиливая мальчишку к месту. Арс громко высоко завыл, отпуская первые слёзы и отчаянно быстро дыша. Загнано, отрывочно, будто не сам буквально пару мгновений назад лёг под альфу в гоне.       — Не скули, — остатками человечности прогромыхал Антон, языком собирая слёзы. Член уже болезненно пульсировал от недостатка ласки, но мужчина удивительным образом держался, желая доставить омеге как можно меньше дискомфорта, пусть тот и пытался из глупости сопротивляться, намеренно раззадоривая и выводя из себя. Последнее злило ещё сильнее, пробуждая в груди то самое мрачное и некрасивое, что появилось в первое же мгновение, как Антон Арсения увидел, — Порву.       — Ты только обещаешь, — нагло ухмыльнулся тот, поразительно быстро сбрасывая шкурку невинного мученика и превращаясь в того чертёнка, что долгие месяцы выводил Антона из себя.       И вот тогда у мужчины тормоза сорвало окончательно.       Он мощным одномоментным движением перекатил Арсения на живот, вздёрнул его бёдра вверх, а затем почти без сопротивлений вошёл. Без подготовки, без дополнительной смазки, как давно мечталось, используя как скользящую силу только те жидкости, что уже успели выделиться на его члене и в глубинах нутра омеги.       Ему уже было всё равно на то, как заорал Арсений, он просто не замечал его отчаянных жалких метаний, придавливая собой вниз, раскачиваясь взад и вперёд, чтобы слегка раздвинуть тугие стеночки под себя.       Смазка влажно захлюпала от первых движений, Арс неловко прикусил язык, пряча красное, залитое слезами лицо в ладонях. Низ живота горел, кожа неприятно тянула от натяжения, но ощущение члена внутри казалось настолько горячим и заполняющим, что глаза закатывались от удовольствия. Антон будто был создан для него, идеально подогнан как размером достоинства, так и рефлексами, желаниями, инстинктами.       Едва освоившись внутри, он начал двигаться. Арсений громко, даже слишком экспрессивно взвизгнул, не вынося той волны удовольствия, что принесло это действие. Крупный член внутри двигался поршнем, после него не оставалось ничего, кроме жажды получить ещё. Арсений плакал, скулил, метался по дивану, царапая ткань подушек. Пытался отползти и оттолкнуть, но делал это не для того, чтобы действительно выбраться из-под любимого, а чтобы заставить его перехватить себя покрепче. Нагнуть наконец так, как надо им обоим.       И Антон не подвёл.       Он сжал его талию, вновь вздёргивая бёдра вверх и вжимая крепкие пальцы в низ живота. Рывок вперёд, и Арсений взвился раненной кошкой, ощущая член внутри ещё острее, так, будто он пронзал насквозь, вот-вот грозя действительно порвать.       Антон грозно рыкнул, недовольный тем, что не мог спокойно двигаться в том темпе, в котором хотел, пока омега всё время пытался выскользнуть из рук. Опрокинул Арсения вниз, надавил между лопаток, а затем вывернул его руки за спину, фиксируя одной ладонью. Пока омега не опомнился, второй рукой вновь схватился его за волосы, наматывая отросшие пряди на кулак и прижимая их к дивану.       Арсений осознал своё положение слишком поздно. Когда он понял, что произошло, двигаться уже было невозможно. Он мог только принимать член, с каждым несдержанным стоном пускать слёзы и слюни на подушки софы и скулить-скулить-скулить.       Пламя внутри беспощадно рвало на части. Каждый хлопок кожи о кожу, каждый хлюпающий звук обильно льющейся смазки, каждый рык переворачивали внутренности, выкручивая их, заставляя сжиматься на члене сильнее. Антон вряд ли осознавал, что делал, иначе бы он обязательно вставил пару нелестных комментариев по поводу поведения Арсения.       Ох, конечно, Арс был уверен, что Шастун прекрасно владел навыком грязных разговоров, просто сейчас его рот был занят — он снова набросился на его шею, покрывая истерзанную кожу третьим слоем засосов.       — Пожалуйста, — сорванным голосом взмолился Арсений, не особо рассчитывая на то, что альфа его услышит, но просто не способный держать эмоции внутри, когда разрядка была так близко, — Пожалуйста, сделай меня своим. Умоляю тебя… ты… Сделай! Наполни меня, покрой меня. Повяжи меня!       Внутренности обожгло жаром, и только когда зубы Антона впились в его загривок, Арсений понял, что мужчина кончил. Он продолжал двигаться, вколачивал сперму глубже в хлюпающее влажное нутро, выплёскивался с каждым новым рывком, наполняя собой. Арс сипел на одной ноте, кончая от одного только ощущения того, как в животе стало тяжело и плотно от количества спермы, а по шее потекли горячие дорожки крови.       А потом Антон начал замедляться, так и не выпуская загривок из зубов, и Арсений ничего не смог поделать с тем, что уже через пару мучительных толчков внутри него оказался плотный узел.       Арсений задержал дыхание, мелко подрагивая, едва заметно покачивая бёдрами так, чтобы насадиться сильнее, почувствовать плотный ком вязки внутри ярче и острее. Слёзы лились по щекам беспрерывно, Арс даже не был способен сдерживать громкие всхлипы, хотя ему совсем не было больно; даже прокушенная шея под наплывом гормонов не ощущалась глубокой раной, пусть он и чувствовал, что от крови уже насквозь промокли подушки под его грудью.       Антон взрыкнул и невнятно, недовольно забурчал, когда двигаться стало невозможно. Его тоже потряхивало от расслабленного чувства удовлетворения, но он всё порывался сделать ещё больше. Будто бы, несмотря на оглушительный оргазм и вязку, он был способен вколачиваться в вялое слабое тельце омеги ещё пару часов подряд.       В чём Арсений, на самом деле, нисколько не сомневался.       Тем не менее, волна возбуждения схлынула, и к Антону вернулось слабое подобие сознания. Он повалился на бок, подтягивая Арсения за собой, неохотно расцепил зубы и принялся короткими мазками зализывать свежую метку. Его руки тем временем огладили ослабшее тельце Попова, разминая затёкшие мышцы и растирая остывающие отпечатки крови на его бледной коже. Арсений отрешённо откинулся на его плечо, разбирая на составляющие ощущение узла в заднице и позволяя трогать себя там, где альфе хотелось.       Но когда жилистые пальцы снова опустились на его живот, медленно, с оттяжкой надавливая на самый низ, где всё горело и тянуло от чувства заполненности, Арс громко выстонал пару ругательств, оборачиваясь на Антона с самым строгим взглядом. Тот даже не попытался выглядеть виноватым, когда надавил ещё раз и поймал очередной стон своим ртом.       — Ты грязный, — брезгливо фыркнул Попов, едва ему позволили отстраниться, — Это фетиш у тебя такой? Трахаться с кровью на лице?       — А у тебя фетиш такой? Доводить меня до желания вытрахать из тебя всю спесь? — не менее ехидно протянул Антон.       — Оно само как-то, — краснея, пробурчал Арсений, — И вообще! Мог бы и сказать, что ты альфа.       — И что бы изменилось? — мрачно отозвался Шастун, — Ты бы не стал со мной жить?       Вопрос явно был с подвохом, но Попов, даже едва способный мыслить после такого насыщенного секса, справился с задачей, мурча хитрое:       — Я бы действовал прицельнее.       Антон глухо рассмеялся, оставляя назидательный слабый укус на плече. Он не прекратил гладить и потирать всё ещё горячую кожу Арсения — просто не мог оставить его без ласки, хотя понимал, что сейчас должен был объясняться. Ему было так хорошо и так спокойно, что прерывать эту расслабленную негу сложными разговорами совсем не хотелось.       Арсений, кажется, всецело разделял его мнение, решая все вопросы простым:       — Я не обижаюсь, кстати, — обернулся только на короткий миг, чтобы заглянуть доверительно прямо в глаза и улыбнуться мягко и нежно, как мог, но часто просто из вредности не хотел, — Я понимаю, почему ты захотел скрыть свою патологию. Омеге с гиперферомонизацией сложно, но альфе с гипо — ещё сложнее. Не могу представить, что ты чувствуешь, когда тебя тыкают носом в то, что ты бета.       — Привык, — пожал плечами Антон, приникая губами к аккуратному ушку, пряча довольную улыбку в завитках чернильных волос, — Пусть лучше думают, что я бета, чем знают, что я бракованный альфа.       — Ты не бракованный! — возмутился Арс, ради подтверждения своих слов смещаясь бёдрами из стороны в сторону, — Я буквально сижу на твоём узле. Всё у тебя нормально!       — Будто бы у тебя есть, с кем сравнить?       — А ты что, хотел бы, чтобы у меня было, с кем сравнить? — раздавшееся в ответ утробное рычание было более чем красноречиво, — Ну, вот. И, знаешь, если ты бракованный, то и я тоже. А значит, мы идеально друг другу подходим!       Антон отозвался позабавленным фырканьем, и Арсений не смог устоять, тоже расплываясь в широкой улыбке.       Возможно, их отношения не были идеальными и мало чем походили на здоровые, но почему-то Арсений был уверен, что они были предназначены друг другу. Истинные или нет, его это мало волновало, главное — что им было хорошо вместе, в каком бы месте они ни оказались.