ошибка

красные от холода пальцы кольцом смыкаются на деревяшке, пока ноги тонут в снегу. лицо, как и всё тело, обдувает холодный ветер, от которого не удаётся спрятаться в воротнике куртки. волосы треплет морозный зимний ветер, не давая капюшону прикрыть голову как следует. но всё сейчас не имеет никакого значения. кажется, что время остановилось, и сейчас парень просто окажется полностью под искрящимся снегом с головой, и никто его никто не найдёт никогда. хотя, так даже будет лучше. в груди колет хлеще мороза на щеках, но и это совсем не останавливает. даже глубокое дыхание не помогает разогнать кровь, успокоить или дать иллюзию того, что всё хорошо. никакого освещения по близости нет, и все, что помогает рассмотреть хоть что-то — яркие фары белого эскалейда, что остался брошенным посреди заснеженной дороги, с открытой дверью со стороны водителя и заднего сидения. снег всё ещё идёт, мелкими хлопьями падая на голову и руки красные, и только сейчас рыжая макушка задирается вверх, голубыми глазами пытаясь рассмотреть небо темное, но мешающий снег, что падал прямо на глаза, не давал нормально их открыть. вокруг не слышно ничего, кроме хруста снега под ногами и стук собственного сердца где-то в горле. неприятно. решает передохнуть, перевести дыхание. сгибается, руками опираясь на собственные колени, пока где-то из груди не выходит сдавленный хрип. боль в голове только сейчас начала ощущаться, как никогда. пора уезжать. дверь в салон захлопывается, пока онемевшие ладони трутся друг о друга в попытке согреться, после чего судорожно хватаются за руль, а нога резко ударяется в педаль газа. первые пару минут проходят как в тумане: хруст снега под шинами, редкие вздохи и пара пришедших сообщений на телефон, что валяется на переднем пассажирском. всё это потом, сейчас главное доехать до дома, опустошить одну-две бутылочки коньяка и завалиться спать. дворники на лобовом стекле активно мельтешат перед глазами, пока мозг во всю старается сосредоточиться на дороге, объезжая возможные ямы. где-то позади слышится копошание.       — где мы?, — хриплый и до боли знакомый голос раздаётся за спиной, но кашин лишь продолжает внимательно смотреть на дорогу, даже мельком не глянув в зеркало.       — выезжаем на дорогу, — голос как никогда уверенный, и его даже не выдают крепко сжатые на руле пальцы, которые, по всей видимости, остаются без внимания чужого. вновь тишина. рука не тянется включить даже музыку, сейчас попросту не до неё. через несколько минут машина действительно выезжает на, всё ещё пустую, дорогу. хотя, и вправду, кому в такое время захочется разъезжать по таким местам? голубые глаза всё-таки задерживаются пару секунд на зеркале, наблюдая, как тушенцов лежит на заднем сиденье, закинув ноги. и его даже не хочется ругать, если честно. у руслана как всегда скинни джинсы с огромными дырами, какой-то чёрный лонгслив и конверсы. и кашин правда не понимает, как ему не холодно выходить в таком виде зимой, ночью. кстати, где его куртка? он улыбается каким-то своим мыслям, возвращая всё внимание на дорогу. не глядя лезет одной рукой в карман, чтоб найти там заветную пачку сигарет, но вместо этого нащупывает что-то маленькое, круглое и холодное. опустив взгляд лишь на долю секунды, успевает рассмотреть серебряное кольцо «спаси и сохрани», которое принадлежало как раз-таки руслану. показатели на спидометре лишь увеличиваются.       — так себе из тебя водила. так непринужденно и настолько тихим, сонным голосом, что до дани даже не сразу доходит смысл чужих слов.       — сможешь лучше?, — в ответ тишина, — тогда молчи.       — ты же знаешь, что не смогу. знает. конечно же он, блять, всё знает. и черт дёрнул сказать это. хотя почему-то даже и не стыдно, даже не хочется извиниться. хочется лишь въехать в первое попавшееся дерево или столб на полной скорости, чтоб уж наверняка. руслан сейчас походит на мешок, что безвольно лежит на заднем сиденье, то и дело из стороны в сторону перекатываясь. ему бы спать начать нормально, может, хоть так на человека похож будет. на него невозможно смотреть даже через это зеркало блядское, которое хочется уже разбить сейчас. хочется взвыть. в квартире тихо. лишь какой-то запах неприятный вперемешку с алкоголем, но от него даже не тошнит. дома теплее, дома во всяком случае лучше, чем в мороз под тридцать. нет сил даже куда-то передвигаться, поэтому принято решение остаться на кухне, так как это самая близкая комната от входа. веки сами собой закрываются. даня совсем не слышит, как хлопает входная дверь, он совсем не слышит чужих шагов, а после тяжёлого дыхания. собственная голова опирается на руки, и только сейчас, открыв уставшие красные глаза, данила скользит взглядом по полу, зацепляясь за конверсы, которые почему-то украшены алыми разводами. но он не спросит. он лишь смотрит, а после ощущает на макушке холод от чужих невесомых прикосновений. чужую руку впервые хочется спихнуть.       — что ты тут делаешь?, — еле слышно проговаривает, кажется, что лишь губами беззвучно шевелит, но его почему-то услышали. на самом деле ответ знать не хочется, пусть руслан молчит, сидит рядом, но молчит. хотя, может лучше ему всё-таки уйти?       — я не могу, ты же зна-       — да знаю я, блять, — вскакивает резко, видя перед собой даже на секунду не изменившегося в лице тушенцова, который смотреть точно в глаза продолжает, — заткнись... просто закрой свой рот. зачем ты пришел сюда, руслан? зачем? этот монолог начинал походить на бред сумасшедшего, но остановиться было сложно. от чего-то стало тяжело дышать, голова закружилась, а земля будто из под ног уходить начала. он сидит у ног его, не смея ни взгляд поднять, ни прикоснуться, ведь сделать этого нельзя.       — прости меня, — неожиданно срывается с губ обветренных, — прошу, руслан, прости меня. тело покрывается неприятной дрожью, кажется, будто все органы внутри перевернулись, поменялись местами друг с другом, а сердце останавливается прямо в этот момент. что-то ломается внутри, и ломается от молчания, от тихого сопения и от собственных дрожащих губ.       — умоляю, прости меня за всё. этого не должно было случиться, русь, мне жаль... слышишь? я люблю тебя. пожалуйста, только не молчи. кажется, что он уже сходит с ума, противореча самому себе. медленно, но верно. он не может позволить себе коснуться чужого тела, почувствовать его тепло, и наконец спросить, почему руслан не держит его щеки, как любил это делать раньше. кашин никогда не подумал бы, что будет вот так стоять на коленях перед кем-то, вымаливая прощения за необдуманные действия.       — всё хорошо, дань, — он не видит, но отчётливо слышит лёгкую улыбку на губах, — я не держу на тебя зла, и никогда не мог, ты ведь знаешь. слезы уже безвольно текут по разгоряченным щекам, но вытирать их нет ни сил, ни желания. сейчас слышать чужой голос хотелось вечно, но одновременно с этим и заткнуть себе уши, чтобы окончательно не сойти с ума. тущенцов ведь не будет постоянно бегать и спасать, ведь так?       — этого не может быть, — отрицательно машет головой, хватаясь за нее же, пока пальцами зарывается в медные волосы, — это ведь очередной кошмар, да? руслан, почему ты не остановил меня? как я вообще позволил себе... но фраза так и не была озвучена до конца, ведь с каждым новым словом дышать становится все труднее, дрожь по телу никак не успокаивается, а лишь наоборот набирает обороты. взгляд бегает по всему полу, зацепляясь за ткань чёрных джинс руслана, что пропитана чем-то, возможно, вином, что они пили пару часов назад. теперь же взгляд опускает руслан, тихо вздохнув, поправляя край лонгслива, лишь бы хоть чем-то занять свои руки. ему нечего сказать.       — да нахуй я вообще пришёл? раз тебе так похуй, мог бы и вообще меня не впускать на порог. еблан ты конченный, кашин, и когда мне реально нужна была твоя поддержка – ты просто свалил в закат.       — пошел нахуй. кровь в жилах начала застывать у каждого, каждый уже хотел налететь с кулаками, вмазать по родному лицу пару раз, оставив ярких гематом, чтоб глядя в зеркало ещё долго этот случай вспоминался. дане, по правде говоря, вообще не хотелось руслана видеть ни сейчас, ни потом. было бы лучше, если бы он просто исчез.       — у тебя на всё одна фраза. что бы я тебе не сказал – иду нахуй. если тебе похуй на меня, то так и скажи, зачем давать ложные надежды? неприятно. настолько неприятно, что хочется выпрыгнуть из окна. сложно, когда тебя никто не держит, но и отпускать не собираются. руслану конкретика нужна, а не качели, которые больше на американские горки похожи.       — из квартиры моей съебался, пока я тебя ногами вперёд лично не вынес, мне ничего не мешает сломать тебе позвоночник. тишина. фраза была озвучена слишком агрессивно, даже на алкоголь спихнуть удавалось с трудом. руслан смотрит в голубые глаза несколько секунд прежде, чем проехаться по скуле кулаком, задев кожу кольцом на одном из пальцев. последнее, что даня видит – перепуганные карие глаза и какие-то громкие звуки, что в слова никак не соединяются. кашина трясёт хлеще, чем там, на морозе, стоя практически по колено в снегу. истерика накрывает с головой, отдаваясь по тихой квартире лишь всхлипами и каким-то бормотанием себе под нос. осознание приходит слишком поздно. слишком. в голове, как мантра, крутится на повторе «нет-нет-нет», пока руки не могут найти себе места. кажется, поднимается температура. хочется выпрыгнуть в окно, забыть это все, спихнуть на бред сумасшедшего или что-то ещё, что угодно. проходит несколько секунд, чтобы понять происходящее. глаза расширяются от увиденного, от всего осознания, а тело тут же падает на пол, больно ударяясь коленями.       — руслан..., — зовёт практически беззвучно, еле шевеля губами, — руслан, вставай. трясущиеся руки рвано проходятся по телу, что лежит на полу, и только сейчас даня замечает тёмную бордовую лужу около макушки каштановой. неприятный ком в горле все не хотел уходить, а ладони уже скорее в отчаянии начинают трясти, пытаясь привести в чувство. руслан даже не шевелится.       — ну же, русь, — шепчет, переворачивая тело на спину, но как только взгляд встречается с чужим лицом, голубые глаза захлопываются. он сидит неподвижно с закрытыми глазами около минуты, а после горячими ладонями качается впалых щёк, размазывая кровь по лицу и собственным рукам. верить в картину перед глазами не хотелось от слова совсем. да не может этого быть, блять. кашин сидит, прижав колени к груди, уронив на них такую тяжёлую сейчас голову. в квартире гробовая тишина, слышно лишь собственное тяжёлое дыхание, тиканье часов настенных и проезжающих мимо машин под окнами. вроде всё как всегда, и хочется успокоить себя хотя бы на время, убедить, но разум подкидывает всё то, что было увидено до этого. такое не забывается, такое будет сниться в кошмарах до конца жизни, а под конец парень точно сойдёт с ума, выпрыгнув из окна многоэтажки или повесившись в собственной комнате. он уверен, что долго не протянет. пол, чужая и собственная одежда, как и руки, залиты кровью, и всё это отмывать приходится в спешке, в каких-то местах оттирая капли уже засохшей крови. при этом всём сводит с ума факт того, что на полу, прямо за его спиной, лежит труп руслана. его руслана. перед тем, как приступить в выполнению самого страшного, он кольцо, что на чужом пальце, снимает, сжимая в ладонях, да к губам прижимая, а после в карман прячет. тащить на себе тело, чья масса равна собственной – невыносимо сложно. сложно при этом держать его так, будто он просто собирается отвезти на машине уснувшего от огромного количества алкоголя друга. но ещё сложнее заталкивать руслана в машину на заднее сиденье, понимая, что он уже не дышит. но кашин так и не даёт истерике вновь овладеть собой, и именно поэтому ключ зажигания проворачивается, после чего следует рёв мотора. он обязательно продаст эту машину при первом удобном случае. уже по приезде, данила вытаскивает труп из машины, замечая пятно на светлой обивке. придется ехать в химчистку, придумывать какие-то сказки про то, что он просто неудачно ударился. в руках оказывается лопата, что была вытащена из багажника. на улице собачий холод, но сейчас это кашина не волнует совершенно. с каждым новым взмахом лопаты, с каждым разом, как яма углубляется всё больше, холод начинает подбирать до костей. парень напрочь игнорирует горячие слёзы, что без остановки текут по холодным, красным щекам ещё с того момента, как оказался в машине. в эту же яму не даёт ему упасть свет фар, а заведённая машина всё ещё возвращает в реальность, не давая упасть прямо здесь, умерев от холода. даня в последний раз смотрит на родное лицо, что уже покрылось синевой, на татуировку летучей мыши на шее, на кровавые разводы на щеках. больно. он скидывает тело в вырытую им яму, принимаясь засыпать землёй и снегом, пока тело вновь не начинает трясти. всё-таки от нескольких истерик сегодня он точно уже не отделается. Коля, 02:12 Дань, напиши Руслану, он хотел поговорить. Я знаю, что у вас случилось что-то ... +5 новых сообщений. телефон отлетает на переднее пассажирское. старается игнорировать абсолютно всё, но чем дальше он отъезжает от злосчастного места, тем сильнее чувствует присутствие того, кого оставил там, под толщей земли и снега. он обещает себе, что никогда больше не вернётся сюда, никогда и рядом не проедет. ему всё ещё кажется, что как только он переступит порог квартиры, найдёт там все того же руслана, что лежит на полу в луже крови. сон не давался совершенно, даже при учёте всей усталости и вымотанности за день. хотелось лишь провалиться сквозь землю, спрятаться от всех и самого себя. Коля, 04:55 Ты в порядке? Данила, 5:00 Я не знаю, где Руслан. Мы не пересекались. Спокойной ночи. всё, на что сейчас хватает сил. и спасибо огромное коле, который не стал допрашивать и пытаться разговорить его. возможно, он что-то понимал, а возможно, что набрав руслану, услышал лишь «абонент временно недоступен». он не знает, чему верить, не знает, что действительно происходит, а что лишь является плодом его больной фантазии. однако он точно знает, что присутствие руслана в квартире более чем реально, и от этого становится страшно. ему никогда не отмыться от этого, никогда не забыть и никогда теперь душа руслана не обретёт покой, к которому так стремится. он точно чувствует, как на кровать с другой стороны приземляются невесомо, и от этого кашин с головой ныряет под одеяло, будто прячась от монстров, как делал это в детстве. он совершил ошибку, за которую до конца своих дней не простит самого себя, но больнее всего то, что он так никогда и не сможет извиниться, глядя в карие глаза, что всегда смотрели с теплотой и какой-то своей любовью, прощая абсолютно всё. сейчас как никогда хочется повернуть время вспять, держать язык за зубами, отставить в сторону всю свою гордость и напускные плевки ядом друг в друга. хочется вновь просто увидеть его, такого родного, счастливого, живого.

***

      — ещё раз, с самого начала.       — кашин данила владимирович, тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения. явка с повинной. два месяца назад я убил человека и закопал в лесу за городом. однако жить так дальше просто невозможно. теперь же для него сдаться добровольно — значило извиниться перед русланом, что остался в его квартире навсегда.