не просто вервие

Стою и чувствую, как взрослею. У стен есть плотность и глубина

Из приоткрытой двери слышен счастливый смех. Он не может себе позволить думать, что хотел бы этот смех не знать. Он обязан ему двумя жизнями. Смыслом. Жаль только что Дазай-сан не видит смысла в его жизни в целом. — Как ты ухитряешься не затыкаться, даже когда сосёшь, — рычит Накахара-сан, и даже если Акутагава не хотел бы видеть, он уже подошёл слишком близко. И он смотрит, смотрит, как Накахара-сан резко дёргает Дазай-сана за волосы и натягивает горлом на свой член. Звук, который слышит Акутагава, мокрый и булькающий, будто Дазай-сан задыхается, и он чувствует как чёрная мгла ползёт от его щиколоток. Защитить. Защитить. Дазай Осаму последний, кому нужна его защита. Чёрное болото стекается обратно к его туфлям, и Акутагава правда должен уйти, но он не может. Он не может перестать смотреть, и это куда серьёзней любого потенциального ущерба Мафии. Серые бинты говорят о том, что Дазай-сан не снимал их уже несколько дней, Накахара-сан пальцами лезет под них, и это так интимно, что тень Акутагавы буквально вскипает. Узкая полоса света падает ровно на его плечо, но это не остановило бы его от удара. Как не останавливает от того, чтобы… продолжать смотреть. Он слышит утробный кашель, который звучит странно довольно. Дазай-сан утирает губы перебинтованным предплечьем. — Видимо, тебя просто недостаточно, чтобы заткнуть меня, коротышка… Акутагава недвижим в каждой секунде этого. Когда Накахара-сан разводит ягодицы Дазай-сана пошире, оставляя мелкие синяки своими непреподъёмными пальцами. Когда его член входит так легко и так глубоко, будто они делают это каждый раз после собрания, и теперь Акутагаве кажется, что так оно и есть. Когда Дазай-сан даже не пытается ругаться в процессе, будто лимит ругани был израсходован четыре захода назад. Но тело Акутагавы протестует против того, чтобы он оставался, у него затекают лодыжки и кисти, и он… Под его ступнями скрипит пол, и Накахара-сан вскидывается на звук, а Дазай-сан снова поворачивает его к себе. Чёртов сукин сын, который так любит, чтобы все смотрели только на него каждую секунду его короткой жизни. Акутагава всё же находит в себе силы уйти раньше, чем они закончат, но это лишь потому что он не хочет слышать комментарии Дазай-сана о своих чувствах. Многим его лицо кажется непроницаемым, но этот человек читает его, как открытую книгу, что вскрывает его едва ли не глубже, чем это ледяное пренебрежение. Пару часов спустя он сталкивается с Накахарой-саном в коридорах, и отмечает, что не может даже разозлиться на него. К чему удивляться? Накахара Чуя — один из главарей мафии, а Акутагава всего лишь бездомная псина, которую Дазай-сан зачем-то подобрал с улицы. И всё же позже в кабинете Дазай-сана Акутагава почти ждёт подлейшего приказа, просьбы уничтожить Накахара-сана за такую неслыханную дерзость и грубость. Но тот просит лишь чашку чая. Акутагава низко кланяется, наливая ему его любимый сорт. — Просто уйди, — велит Дазай-сан. Благодарности Акутагава и не ждал. Как не ждал и этого странного выражения в глазах Дазай-сана, когда тот поднимает взгляд от чашки. Будто тот надеется получить от него что-то. Подобное много раз было на тренировках, каждый раз, когда он требовал пробить его защиту, каждый раз, когда упрекал Акутагаву в том, что он слишком медленный, что этого мало, чтобы выжить в мафии… Но он и правда слишком медленный, Дазай-сан всегда бьёт первым. Он опять опускает взгляд, будто ослабляя поводок Акутагавы, и тот уходит с чётким ощущением, что снова его разочаровал. Снова.

***

Теперь Акутагава замечает больше. Бинты Дазай-сана доходят почти до самых костяшек, но они не могут держаться плотно постоянно, и когда они сползают, расходятся, обнажая бледную кожу, он видит следы. Старые, выцветающие в желтизну, и свежие, распускающиеся багровыми цветами. Каждый раз он думает о том, почему Дазай-сан позволяет так обращаться с собой, а ещё он перестаёт мысленно обращаться к Чуе уважительно. Чуя никогда не был его главарём, в конце концов, не так уж трудно сохранять привычные слова только при разговоре вслух, и тех разговоров у них почти не бывает. Для Акутагавы Рюноскэ Портовая мафия — это Дазай Осаму. Его главарь — Дазай Осаму. Его жизнь принадлежит — Дазаю Осаму. Неудивительно, что тот не попросил его убить Чую — он не верит, что Акутагава сумел бы. Но он бы сделал это, вспарывая молочную кожу, покрытую бледными веснушками, по разу за каждый увиденный им синяк, и по десять — за каждый неувиденный.

***

Акутагаве следовало слушать Дазай-сана лучше. «Вам не стоит злить Одасаку». «Никогда». «Акутагава-кун, тебе и через сто лет не одолеть Одасаку». Смерть любого важного члена Портовой мафии оставляет долгие круги на воде, но эта… превращается в водоворот. Смерть Оды Сакуноске втягивает множество других людей, и будь Акутагава умнее или просто сообразительнее, он бы сразу понял, что Дазай-сан ушёл — не совсем вслед за Одасаку, но едва ли не безнадёжнее. Но Акутагава не. Мори Огай ходит мрачнее тучи всю неделю, и это ощущают все. Тем не менее, его Акутагава не боялся никогда, хотя это и было большой глупостью. Что смерть и пытки на фоне пренебрежения его спасителя? Так что когда Мори вызывает его, Акутагава не волнуется, лишь безразлично смотрит поверх его плеча, ожидая… чего-то. Обычно он знает, зачем его вызывают, заранее, но не в этот день. К тому же, в кресле рядом сидит Чуя. Между ним и боссом — невысокий столик, а на нём в корзине лежит бутылка вина. Мори долго молчит, глядя через витражное окно на пейзаж Йокогамы. Город, которым они владеют. Город, который они оберегают. — Акутагава Рюноскэ, с этого момента ты возглавляешь партизанские отряды. Его будто снова бьют под дых, что, если подумать, только Дазай-сану и удаётся в последние месяцы. Дазай-сану, под руководством которого работали партизанские отряды всё это время… — Чт-, — начинает Акутагава, но Мори перебивает его. — Твой наставник покинул Портовую мафию. Ты займёшь его место. Плащ на плечах Акутагавы, тот, что выбрал по традиции подарить ему Дазай-сан, вдруг начинает его душить. Сжимает тисками грудь, и он заходится кашлем, ещё хуже, чем обычно. Когда он снова может дышать, Чуя поднимает на него тяжёлый взгляд, и его зрачки темнеют неподъёмностью чёрных дыр и звериной тоски, которая Акутагаве так хорошо известна. — Отметим? — Чуя кивает на вино. — Шато Петрюс восемьдесят девятого года. Акутагаве это ни о чём не говорит, да и плевать ему. Дазай-сан… даже не попрощался. Не то чтобы он был должен, и к боли Акутагава привык, но было бы легче, если бы Дазай-сан бил в разные точки, а не методично ковырял ножом одну и ту же открытую рану на месте его сердца. Акутагава бесполезен. — Моё повышение? — наконец спрашивает он. Он не может ни благодарить Мори, ни радоваться, так что цепляется за любую попытку продолжить разговор в другом ключе. Губы Чуи болезненно кривятся в ухмылке, когда он отвечает: — Это было вопросом времени, так что нет. Отметим уход этого подонка. Для Акутагавы это значит лишь одно — больше ни единого шанса доказать Дазай-сану, что тот спас его не зря. И хотя их очевидно не было и раньше, всё, ради чего он мог жить дальше, не считая Гин — это попытки оправдать своё существование в его глазах. Будь Дазай-сан в мафии или нет, он никогда не был ближе, чем на расстоянии удара на тренировках, и с тем, что теперь он где-то далеко, Акутагава сможет жить. Сможет жить и однажды станет силён достаточно. Акутагава поднимает бокал.