Им одним понятный язык

Говорят, домой возврата нет и в одну реку не войти дважды. Но Армин вернулся, хотя и воды утекло за минувшее время немало. Родной дом был уже — не его. И казалось вокруг все чужим: знакомые очертания мира, который он знал и помнил, необратимо преломились, словно изменчивый свет пройдя сквозь осколки кривых зеркал. Похожие, но другие. Его путь к заветному дереву на отлогом холме — молчаливом кургане занял целых три года. Микаса обернулась быстрее и прибыла раньше — теперь она встречала Армина там, на одинокой вершине, в прохладной тени изумрудно-зеленой весенней кроны. Цвета молодой, самой первой листвы были его глаза. Микаса оставила их наедине — Армина и безвестный, тихий, летучим полуденным сном объятый надгробный камень. Сперва Армин долго-долго стоял. Не шевелясь, не выдавая и звука. Разучившись дышать. Он не знал, как себя вести и о чем говорить. Казалось, все понарошку, не взаправду: они втроем снова играют в давно забытую, из детства, игру, правила которой на бегу придумывал Эрен. Только Армин стал слишком взрослым и чувствовал себя не на месте, глупо и неискренно. И не помнил, сколько времени прошло, прежде чем силы оставили его, и как опустился в низкую, нагретую щедрым солнцем траву, упав на колени. А потом — и плакал, и кричал, и громко, надсадно злился. И все как будто бы в первый раз. Микаса тоже через это проходила. Она появилась ниоткуда, ожидая подходящего момента. Тихо и осторожно, бесшумно встала рядом, помогла подняться с земли и мягко опустила руку на плечо. Поддерживая, чтобы Армин снова не упал, опустошенный и разбитый. — Ума не приложу, что теперь со всем этим делать. — Длинно, вымученно вздохнув, Армин отвел полу штатского двубортного пиджака, сшитого специально для него. Робко и неуверенно извлек из внутреннего кармана объемную связку писем, аккуратно сложенных и перевязанных бечевкой, пожелтевших. Микаса понимающе взглянула. Армину и не требовалось ничего объяснять. Он не сомневался: едва увидев, та сразу обо всем догадалась. И улыбнулась ему — кротко и незаметно, как будто бы невзначай. В этом еще не окрепшем, новорожденном мире бумага была дороже золота. Почти буквально: если месторождения драгоценных металлов кое-где еще остались нетронутыми, то найти хотя бы одну чистую страницу было чрезвычайно сложно. Новые книги больше не издавали, газеты выходили крайне редко — считаные экземпляры, не тиражи. Но Армин все равно умел изловчиться. Писал на мятых обрывках, наступал себе на горло, вырывая из старых книг первые листы и последние, титулы и форзацы, если те оказывались без иллюстраций и с небольшим количеством набранного текста. Использовал все, что мог отыскать в путешествии. Иногда материалы попадались под руку случайно и доставались задаром, часто — за немалые деньги. Самое первое письмо, его начало, далось тяжело. Знакомое чувство — неправильности, участия в нелепой детской игре — не покидало, но вскоре слова полились на бумагу, извергая мысли, чувства, события, что происходили с ним. Целое море их, бездонный океан — того, что больше никто не поймет, кроме адресата. Армин писал нечасто, порой и раз в месяц. Иначе бы единственная связка превратилась в большой чемодан. Армин хотел вернуть письма за пазуху, но Микаса его остановила. — Можно? — деликатно спросила. Получив согласие, бережно развязала бечевку и выбрала письмо, самое верхнее. Послания лежали просто так, без конвертов — разыскать их было еще труднее. Микаса вновь подвела Армина к надгробному камню и усадила, а сама заняла место рядом, по другую сторону. И стала читать — вслух, неторопливо. Не себе и не для него — Армин понял это по изменившемуся тембру ее голоса и доверительной, спокойной, ласковой интонации. После третьего или четвертого письма, чтобы голос у Микасы не охрип, ее сменил Армин. И так сам и прочел написанное им — до конца. Последнее письмо было совсем свежим, еще вчерашним. Когда слова закончились — уже вечерело — и читать вслух стало нечего, они с Микасой поднялись и начали собираться в обратный путь, вниз с холма. — Тебе я тоже писал. Но ты не отвечала. Он отправлял Микасе письма, одно за другим. Не потому, что надеялся получить ответ, — просто не мог иначе. — Извини, Армин. — Она поправила на себе шерстяной шарф и едва уловимо вздохнула. Заходящее солнце окрасило ее бледные, впалые щеки в румяный цвет. — Я не могла. С минуту они вновь помолчали. — Поедем с нами, — неожиданно вымолвил он. Возвращаясь, Армин понимал, что задержится ненадолго. Потом еще обязательно приедет. Но когда? — Твоя помощь пригодится. Совет-другой. Эрен хотел бы… Не дослушав, Микаса ответила «нет». Вселять ложные надежды, обещать то, чего не сможет выполнить, было не в ее правилах. Армин не стал уговаривать и просить. Переубедить ее не удастся. Она часто им говорила: у Эрена и Армина на двоих — один разум. И общались они на одном, только им понятном языке. Плотная связка неотправленных писем вернулась во внутренний карман, со стороны сердца. Раньше Армин редко задумывался, но, возможно, Микаса говорила всерьез, не дразня, и была права, а он понял это лишь теперь, когда носитель «языка» остался один. А значит, он продолжит писать. Сколько бы времени ни прошло. Где бы ни оказался. Даже если придется истратить последний листок крайне редкой, бесценной теперь бумаги на земле.