глаза-солнышки

Уралов бежал к подъезду. ввел код, который ему когда-то сказали, побежал по лестнице. второй этаж, третий, четвертый. направо. Костя постучал в дверь. – Юра, открой. тишина – Юр, ты дома? тишина. конечно, Екатеринбург знал, что его друг дома. но Челябинск просто так не откроет. Костя забарабанил в дверь. – Юра, открой немедленно!! от отчаяния обладатель медных глаз дернул дверь. она открылась. Костя непонимающе посмотрел на ручку двери и, помедлив пару секунд, вошел внутрь. и чуть не задохнулся. сразу с порога чувствовалось, как сильно в квартире накурено. будто тут минимум пятеро сидели и курили весь день. но Костя недаром был другом детства Юры и знал, что он и в одиночку такое сможет. – Юр, ты там как? – а, это ты? заходи, раз пришел. чего в дверях стоишь? – донесся хриплый голос из кухни. Уралов быстро скинул обувь и направился туда. на кухне он обнаружил Татищева, что лежал на кухонном столе и курил. вроде ничего особенного, но это если не смотреть внимательно. весь пол кухни был в окурках, пепельница в виде человеческих легких, стоявшая на столе, была переполнена. тонкие бледные пальцы вяло сбрасывали пепел с сигареты в эту пепельницу, из-за чего старый разлетался по столу, как от ветра. правая же рука была подложена под голову, словно подушка. глаз брюнета видно не было, но Костя понимал, что в этих бездонных нефтяных шахтах он сможет увидеть. – Юра, ты в порядке? – лучше не спрашивай. – немного агрессивно ответил Татищев. Костя промолчал. – какая это уже сигарета? – он нахмурился, смотря на поверхность стола и пепельницу. – я по-твоему их считаю? мне заняться больше нечем? на это столица Урала лишь тяжело вздохнул. – может хотя бы выскажешься? – мгм, а еще что придумаешь? мне нормально, просто издержки пиздеца в городе, да и черное небо не перестает ебать мне легкие, – голос Юры задрожал. – я просто отдохну пару дней и все. – ты так уже четвертый день валяешься. – вот у тебя своих дел нет, а, Катюш? – нет. ты тут окончательно умрешь один. – в ответ Юра только хмыкнул. Костя решил осмотреть кухню. впрочем, почти ничего не поменялось. тот же стол, на котором теперь лежит его друг, та же плита, тот же чайник на ней.. тут медные глаза задержались на горе каких-то таблеток. он подошел и начал осторожно перебирать. амитриптилин, кветиапин, афобазол, имипрамин, анальгин, изониазид.... Костя был поражен такой фармокологической Вавилонской башне. рядом лежал чек с аптеки, где Юра этими колесами и закупился. Уралов посмотрел на дату. 17 апреля 2013 года. медные глаза метнулись на календарь, висящий над столом. 18 апреля. Костя нахмурился еще больше. – все настолько плохо? ответа не последовало. Костя не удивился: Юра мог уйти в свои мысли или заснуть прямо тут. он подошел и слегка потормошил брюнета за плечо. и услышал едва уловимый звук. еще один. всхлипы продолжились, а частота их росла в геометрической прогрессии. Уралов серьезно испугался. – Юра, все хорошо? всхлипы резко прекратились. тонкие пальцы потушили сигарету о край пепельницы и оставили там же. Челябинск медленно встал и обернулся. и тут даже нервы Кости сдали. перед ним предстал совсем не тот Юрка Татищев, которого он знал 200 лет. бледный даже по своим меркам, худой до безобразия, с спалыми щеками и кровавыми следами вокруг незаметных губ. пошатнувшись, Челябинск ухватился за край стола и наконец поднял свой взгляд на Уралова. бездонные нефтяные шахты, а не глаза. Косте было жутко и одновременно больно видеть такое. эти глаза не выражали ничего, кроме.. боли? сильной моральной боли и желания залезть куда-то, где не достанут, и прорыдаться в голос. – а как ты думаешь? – хрипло произнесла столица Южного Урала. – я блять тут 4 день лежу, а ты только вспомнил про меня? – Челябинск сорвался на крик. взгляд Кости снова метнулся на таблетки. половина была выпита. Катюша по-настоящему испугался. – Юра, ты как себя чувствуешь? – могло быть гораздо лучше, – горькая усмешка исказила лицо живого трупа. – ты половину всех таблеток за день выпил? но.. тут же десятикратная смертельная доза! и что это за?.. Челябинск вместо ответа протянул другу бумажки. Костя взял их и начал читать написанное. "Татищев Юрий. диагноз: тяжелая депрессия, ПТСР. лечение: амитриптилин, кветиапин, имипрамин, афобазол." у Кости глаза округлились до размера небольшой чашки. подавив в себе желание прижать к себе это несчастное существо, именуемое Юрой, он начал читать другую справку. "Татищев Юрий. диагноз: туберкулез. лечение: изониазид, анальгин" – Юра, ты.. – только и смог прошептать Костя. но ответа он не услышал. услышал он лишь всхлипы. а когда оторвал взгляд своих глаз-солнышек от бумажек, увидел, что Юра сидит на полу у ног своего друга и плачет. Костя присел рядом и взял лицо Челябинска в свои ладони. начал аккуратно, словно оно было фарфоровым, оглаживать большими пальцами скулы и впалые щеки, вытирать с глаз слезы. от удивления Юра перестал плакать. его успокаивали эти прикосновения. они словно говорили: "я с тобой, не бойся". от такой нежности накатила новая волна слез. и тут в груди Татищева что-то сломалось. нет, не ребра. это было что-то важнее каких-то костей, которые все равно сростцтся за пару недель. а сломалась стена неприступности в сердце Юры. и уступила место теплому, нежному чувству, что мягким потоком растекалось от груди по всему телу, грея всегда холодные кисти рук. эта успокаивающая нега помогала от ужасных и жутких мыслей лучше всяких там антидепрессантов. этот тягучий мед проникал в мозг и ласково говорил: "я рядом, все будет хорошо" Юра посмотрел в глаза Косте, что были напротив. эти ярко-медные радужки будто говорили: "все хорошо, не волнуйся" и тут до Юры дошло. эта была любовь. он любил Костю всем сердцем. как давно – не помнит, ибо глушил эту любовь гомофобией. потому что боялся, что ситуация с Аней повторится. он боялся, что его отвергнут. он боялся остаться один. все это время он не мог даже себе пртзнаться в этом, чего уж говорить о признании Екатеринбургу. он терпел это сам, как когда-то было с Камской. но сейчас все иначе. когда Юра ухаживал за Анечкой, ее глаза не выражали ничего, кроме дружеского интереса. а Костины глаза-солнышки смотрели на измученного Татищева с.. заботой? с теплом? Юра не мог понять. поэтому для себя объединил это все в одно не до конца понятное ему слово. любовь. да. Костя его любит. и он не отвергнет его и не заставит мучиться почти 2 века от неразделенной любви. найдя в себе наконец силы, Юра, едва шевеля губами оо истощения, произнес: – Костя, я люблю тебя. и тут же расплакался с новой силой. но вдруг почувствовал на своей худой спине чьи-то сильные руки. его обнял Екатеринбург. и начал тихонько поглаживать, пальцами выделяя позвонки, которые можно было на Юриной спине спокойно посчитать, особо не напрягаясь. мягкие губы Уралова потянулись к тонкой шее Челябинска и оставили на ней невидимый след. невидимый, но ощущаемый и запомнившийся. – я тоже тебя люблю, Юра. вот уже двести лет. на такие большие цифры Татищев ничего не ответил, а просто уткнулся лбом в широкое плечо любимого. ему было противно думать, что из-за него, Юры, Костя страдал примерно столько же, сколько сам Юра убивался по Ане. – прости. прости меня, пожалуйста – прошептали губы в давно засохшей крови. брови Уролова медленно поползли вверх от непонимания. но Юра продолжал: – если бы я не носился за Аней все это время, ты бы не мучился столько. это я во всем виноват. внезапно лицо Юры оторвали от плеча. его впалые щеки снова начали поглаживать эти большие пальцы, он снова напротив себя видел эти глаза-солнышки. – не надо себя винить, Юр. ты был счастлив. а я хочу только твоего счастья. тонкие, почти невидимые, губы Татищева расплылись в вымученной улыбке. – и не надо больше столько антидепрессантов сразу пить, хорошо? – а я и не буду. – вот и отл.. – Костю перебили. – потому что твои глаза‐солнышки помогают лучше любых колес, Катюш. – глаза-солнышки? ты сейчас серьезно, Юр? – Уралов явно смутился, чего Татищев и добивался. – ну конечно! буду я тебе еще врать. чай будешь?