Исповедь

«Вокруг меня дома и серое небо.. Падаю, падаю и разбиваю колени свои» Он протягивает руку товарищу, забывая, что с недавних пор отшит. Замечает Марат этот аспект очень поздно, и ладонь начинает мелко подрагивать в немом жесте, зная, что когда он поднимет свой взор, сразу же увидит смешок в глазах напротив, но все таки, решившись на ответный взгляд, увидел лишь сочувствие и беспокойство. Такие грустные глаза Суворов видел лишь единожды, когда мама узнала, что он пришился к Вовиной группировке, еще будучи одиннадцатилетним балбесом, который не сумел остановиться во время. Ведь игра переросла во что-то более масштабное и невыносимо больное. И ведь если старший брат более менее во время успел сбежать от этого ужаса, естественно, избегая отшивки по старой дружбе. Марат толком не попрощался. Напоследок видел только в полупьяном бреду, когда тот его напоил по непонятным причинам. И когда они увидятся в следующий раз. Знает лишь бог, а может и вовсе никогда. Из раздумий парня вывело лёгкое сжатие его ладони в чужой руке. Он пожал руку. Суворов вновь окунулся в бездонные глаза собеседника. Такие же грустные, как и пару минут тому назад. — Не ссышь со мной встречаться? —Обхват чужой руки слегка ослабевает, а сердце пропускает удар. — Да бред это всё Последние слова расходятся эхом по подъезду. создавая небольшой раскат. Лишь с полминуты любований друг другом заканчиваются, когда они понимают, что до сих пор держатся за руки на метровом расстояние меж друг другом. Андрей неожиданно прерывает неловкую ситуацию, аккуратно цепляясь за локоть парня, затянув того в тёплые объятья. Брюнет крепко жмётся к подтянутому телу, утыкаясь в шею, а после расслабляясь, как тряпичная кукла. Марат не сопротивляется объятьям, как и всему остальному теперь в его жизни. Это совсем не тот пацан, которого знал Васильев. Это больше не тот улыбчивый и задиристый школьник с их общей гимназии, который держал в руках учебник английского и возмущался от тяжело запоминающихся глаголов. Он выгорел дотла буквально на глазах. И если бы сейчас Турбо предложил бы ему прописать в фанеру, то тот бы только согласился, крепко зажмурившись. Его хотелось гладить и целовать, как побитого маленького котёнка. Кем он и являлся на данный момент. Уже чуть позже блондин почувствовал, как кофта под головой начинает становиться обильно влажной, а тело в руках трясётся и почти еле слышно всхлипывает, пытаясь не привлекать внимания. — Плачь, полегчает, — Младший начал поглаживать его по спине, а второй рукой нежно прижимать голову к себе. Ему было больно слышать, как страдает его близкий человек, слышать, как вся эта боль копилась в нём не день и не два. Она пожирала его изнутри, изнуряла. Пацанские понятия ему были дороже себя и своих чувств. Слёзы Суворова были как исповедь, и Андрей это понимал, прикусывая губу до металлического вкуса во рту — Андрюш, ты только на сборы завтра не приходи — Старший всхлипнул еще пару раз, укладывая голову уже к груди возлюбленного и втирая в рукав рубашки набежавшие слёзы. — Пошли в дом, заболеешь. Рубашка тонкая. А Васильев даже и не стал интересоваться, почему не стоит соваться на сборы. Он понимал, принимал и не препятствал. Суки должны получить возмездие, и они его получат.