Луговой мёд

      Сколько бы Катя ни пыталась вспомнить свою первую встречу со Светланой Евгеньевной, всё заканчивалось крахом.       Она не помнила, в каком была классе, сколько ей было лет. Не помнила и возраст Светланы, когда они впервые пересеклись в коридоре, кинув друг другу улыбчиво-приветливое «добрый день!». Светлана просто была. Просто вклинилась, вписала, вбила себя в память девушки, мол, здесь мне и место, здесь я была всегда, не думай, Катя, что я — плод твоего воображения, ведь ты знаешь меня очень давно — всю твою жизнь.       Всю свою жизнь женщина провела в мороке или во мраке. Всю жизнь бежала куда-то, устраиваясь с работы на работу, демонстрируя прекрасные навыки владения языками — английским и испанским. И так закрутилась, что не успела и оглянуться, как уже пол века и пять лет прожила. Прожила и ахнуть не успела. Кроме стройного ряда висящих на стене благодарностей да грамот от правительства области, сложенных в аккуратную стопку, ничего больше не было у Светланы. Был лишь талант да искреннее восхищение, которым её одаривали ежедневно ученики и их мамы.       Про семейную жизнь с крикливыми детьми и всегда понимающим и принимающим (но непременно строгим!) мужем женщина забыла ещё в десятом классе, когда на большой перемене по нечаянной глупости поцеловала девочку из параллельного «А» класса. У Нади Востриковой были тёплые пухлые губы, а целоваться она не умела. Не умела и Светлана, отчего смазанные и мокрые поцелуи прерывались смешками и неловкими улыбками. Надя с тех пор почти забылась, вот уже десятый год лёжа в деревянном ящике на двухметровой глубине. А вот Светлана, тогдашняя Света, поняла, что не сможет построить семью с мужем и деревом возле дома.       Затем был институт, в который она попала по счастливой случайности, обогнав соперницу на полтора балла. И в том же самом институте поняла, что не одна она такая талантливая, какой её видели в школе. Все четыре курса Светлана шла спотыкаясь, если не о сложный материал, так о красивых девчонок с гордыми ухмылками: она млела перед их красотой, затем сильно смущалась, краснела и уходила подальше, как забитый хищник. Ей до них было далеко-далеко.       Как и сейчас кажется далеко-далеко до выхода из Звенигородской, где Светлана снова путает стороны.       Катя с утра ничего не присылала. Не говорила, как прошёл её вечер, так как женщина устала и поздно легла спать, не успев обо всём расспросить девочку. Свою девочку. Наверняка она опять легла в три ночи, а с утра выпорхнула из тёплой кровати и, натянув на ногу только один носок, побежала умываться. Наверняка она снова долго рассматривала своё отражение, чистя зубы, наверняка её тёмные длинные ресницы стали ещё длинней. У Светланы руки сами по себе тянутся в сумку. Открыть, достать телефон, разблокировать, увидеть новые сообщения от девчонки. Где-то внутри успокоиться, что она ещё нужна, раз Катя ей пишет. Эта безумная, бесстыдная потребность в девочке, с которой её разделяет пропасть в тридцать шесть лет.       Катя не теряла свою родную страну, не видела её распад и не жила в нищете. Катя с детства пробовала заграничные фрукты и сладости, смотрела мультфильмы. Она закончила одиннадцать классов, а не десять, как Светлана. И подавала документы в пять вузов, а не в один. А ещё у Кати тёмные-тёмные глаза, в противовес светлым глазам женщины. И тёмные кудри, вьющиеся мелким бесом, что кажется аномалией на фоне прямых и уже с нитями серебра волос Светланы.       Светлана берёт телефон, но сообщений от Кати нет. Часы показывают десять утра, и если женщина не поторопится, то непременно опоздает на второй урок к девятому «Б» классу. «Напиши, как проснёшься», — пишет женщина и снова убирает телефон, пряча руки в кожаные перчатки.       Из вредной, по-настоящему невыносимой ученицы, девушка превратилась в нечто, что от сердца оторвать нелегко. Она просочилась в каждый потаённый уголок души Светланы, туда, где до определённого времени скапливались пыль да грязь. Как же она, взрослая женщина, педагог со стажем допустила такую оплошность? Где промахнулась? Почему прикосновения посторонних женщин (мужчин уж тем более), кажется, останутся проказой? И остались бы, если бы женщина вовремя не одёргивала рук, вовремя не выкручивалась из оплетающих её миниатюрную фигуру объятий.       По платформе женщина идёт твёрдо, и зелень камня вокруг словно бы придаёт сил. В сумке вибрирует телефон, и Светлана резко застывает на середине пути, словно впечатываясь в невидимую преграду. «Доброе утро! Я проснулась. Вчера поздно вернулась из кино, фильм, к сожалению, был скучным».       И следом, стоит только женщине прочитать присланное сообщение, приходит следующее: «Может, когда-нибудь вместе посмотрим фильм?».       Светлана молчит. Когда-нибудь посмотрим? Ну уж нет, милая. Стоит тебе только переступить порог моего дома, как я наброшусь на тебя в потоке неконтролируемых мной, взрослой женщиной, эмоций. Я тебя зацелую, я сожру тебя своими поцелуями, задушу слабыми, на первый взгляд, руками в объятиях. Я сожму тебя, я прижму тебя к сердцу так сильно, что услышу, как бьётся и рвётся твоё собственное. Так сильно, что увижу в глазах сияние твоей души. «Посмотрим. Хочешь насмешить Бога…». «…Влюбись в девчонку», — мысленно продолжает Светлана.       На панели уведомлений возникает новое сообщение, чужое. На фотографии уже не врубельская «Царевна-лебедь», которая стояла на контакте Кати, а пустой кружок с серым силуэтом. «Ты придёшь сегодня? Ты обещала ещё в прошлую пятницу придти».       Впервые Светлана хочет быть похороненной в зелёном камне, окружающем её, на такой красивой станции петербургского метро — Звенигородской.