Повесть о Чёрном Шторме

      Драконий Камень — суровое и неприветливое место, омываемое со всех сторон водами Узкого Моря, которое, бывает, вскипает настолько, что местным жителям приходится подыматься в замок, надеясь защититься от мощных и беспощадных бурь, способных с лёгкостью разломать на щепки даже такие грозные корабли, как «Молот Короля Роберта» или «Милость богов». Тем не менее, ни один житель Камня вряд ли бы сказал путнику, что жизнь на острове — настоящее испытание и лучше бы отсюда переселиться в более спокойный Простор, где нет штормов и холодной солёной воды. Возможно, причина такой любви к острову заключается в том, что он — дом для не одного поколения, а, возможно, всё дело в местном правителе, которого все знают как лорд Станнис Баратеон.       Он человек жесткий, местами даже жестокий, но его правление, как ни странно, сделало Драконий Камень местом, где хочется жить, любить, растить детей и делать всё, чтобы он стал ещё лучше, не взирая на буйство природы. Что удивительно, никто из местной знати и, тем более, простого люда, не может дать чёткого ответа на вопрос, а почему, собственно, бывшая резиденция Таргариенов, всё ещё являющаяся напоминанием о тех, кто владел ей раньше, стала любима лордом Станнисом? Ведь, как известно, он — средний брат короля Роберта и, по логике наследования, должен был править Штормовыми Землями, но вместо него грандлордом этих богатых земель является младший брат, Ренли Баратеон.       Кто-то, быть может, самые приближённые к лорду люди, скажут, что именно дети Чёрного Лорда повлияли на то, как правитель Драконьего Камня стал относиться к этим землям. На острове не найдётся ни единого человека, который бы не знал в лицо Алларда и Ширен, ведь они вдвоём побывали почти в каждом уголке бывшей твердыни Таргариенов, желая узнать свою родину лучше. И, возможно, их восторженные рассказы о людях и землях вокруг твердыни могли повлиять на всегда сурового лицом и душой Станниса Баратеона.       Мейстер Крессен тяжело вздыхает, понимая, что не любовь движет его лордом сделать Драконий Камень и все свои владения лучше, нет, а извечная вражда с младшим братом Ренли, правящим Штормовыми Землями. И вражда эта, периодически перетекающая в дружбу, началась с пажества Алларда. Всё строгое воспитание юноши пошло в Седьмое Пекло, едва ему стоило попасть на служение пажом к своему дяде. Лорд Штормового Предела в мгновение ока стал вторым отцом своему племяннику, что, конечно, разозлило лорда Станниса. Впрочем, их новая ссора весьма быстро иссякла, стоило юному Алларду встать между ними.       — Ерунда какая-то, — ворчит престарелый мейстер, кутаясь в подбитую мехом длинную мантию, которая должна защищать его от холода, но он всё равно проникает к его немощному телу через какие-то непонятные дырки, которые подслеповатые глаза мужчины всё никак не могут найти, когда он в очередной раз решает осмотреть одежду на предмет прорех. — Они всё равно ругаются друг с другом при личных встречах. Правда, потом снова общаются, пьют и едят за одним столом, будто бы не было этой грязной брани на весь Драконий Камень и напряжённых взглядов охраны каждого из лордов друг на друга, Пилос тому свидетель.       Крессен, неторопливо, шаркая ногами по каменным ступеням, заходит в открытую септу, замка, где кроме него и знакомой тёмно-рыжей макушки, больше никого нет. Величественные статуи Семерых, изваянные из мачт кораблей времён Эйгона Таргариена, много раз золочённые, серебрённые и украшенные драгоценными камнями, возвышаются над рядами скамей и небольшой площадью перед ними, где обычно сидят прихожане и проводят службы. Слышно, как трещат горящие факелы и лампады, как воет ветер снаружи септы.       — Мейстер, — тяжело вздыхает тёмная макушка с едва заметным рыжим отливом, не меняя своего положения, — когда вы уже перестанете исполнять поручения моего отца лично, а? У вас же есть помощник, Пилос, — с укором в ломающемся голосе произносит Аллард, не смотря на старика, что всё ещё идёт, громко шаркая по каменному полу храма. — В конце концов, могли за мной стражника послать, а не самолично шагать по всем этим пролётам, аркам и ступеням, убивая свои старые ноги.       — Я — человек старой закалки, юноша, — ворчит мейстер, чувствуя как сердце бешено стучит от долгой ходьбы по огромному замку. Мужчина останавливается в двух рядах от юноши, опираясь правой рукой о невысокую скамью, переводя дыхание и надеясь, что простуда не повалит его потом. — Я лучше сам сделаю что-то, чем буду кого-то просить.       — Ох, да вы будете упрямее моего отца, — с лёгкой усмешкой, произносит Аллард, наконец, вставая и поворачиваясь к собеседнику лицом, попутно выходя в проход к мужчине. Первое, что бросается в глаза при взгляде на юного Баратеона — его яркие голубые глаза, будто светящиеся в темноте, что даже Крессен видит их сияние, а также флорентовские оттопыренные уши, пусть и не так сильно, как у самих Флорентов. — Мне теперь чрезвычайно интересно, мейстер, что вы хотите мне сообщить, раз самолично пришли в септу, — неловко улыбается юноша, взъерошивая непослушные волосы, что едва касаются верхушек его ушей, а затем он убирает руки в карманы тёплых штанов, под сюрко с фамильным гербом, будто бы его руки замёрзли.       — Ваш отец хотел убедиться, что вы помните, что сегодня ночью, когда море успокоится, вы вместе с Ширен и сиром Давосом отплываете в Королевскую Гавань, — скрипучим старческим голосом произносит Крессен, наконец, чувствуя облегчение после короткого отдыха от прогулки по замку.       — Ну, разумеется, что я помню про это знаменательное событие, дорогой Крессен! — весело восклицает юноша, расслабляясь после слов старика. — Я ещё вчера собрал все нужные мне вещи в три сундука, пусть отец и просил, если надо, больше сундуков использовать, чтобы у меня в Гавани было точно всё, что может мне понадобиться. Не поверите, но моя властная и чересчур заботливая матушка даже заставила меня в один из сундуков положить какое-то безумное количество денег. Там есть монеты из Эссоса, также её родни, из нашей казны, — на этих словах уши юноши показательно краснеют, выдавая смущение. — Такое чувство, будто бы я буду оруженосцем не у дяди Роберта, а у кого-нибудь скупердяя-Ланнистера, честное слово. С другой стороны, дают — бери. Кто я такой, чтобы отказываться от столь щедрого предложения, исходящее от столь властной женщины, как моя мать? — Аллард вздыхает и уже направляется к выходу из септы, взяв под руку старого мейстера, чтобы помочь ему дойти. — Учитывая такое количество сбережений, я подумываю потратить энную часть монет на прелестниц и прелестников Королевской Гавани, тем более, что батюшка отбывает на "Ярости" по делам короны в Эссос.       — И это вы говорите в септе, — с укором произносит Крессен, стараясь не запнуться о собственные подолы мантии, под которой не шибко-то хорошо видно ноги.       — Вы же знаете, что я обычно говорю то, что у меня на уме, — ничуть не смутившись, отвечает Алард, терпеливо подстраиваясь под шаг мейстера. — К тому же, я ещё не решил, в кого мне верить. Богов слишком много, а я один. Выбор такой сложный. Вчера я вот общался с одним из красных жрецов, сегодня вот сидел в септе, молился, как умею. Завтра, быть может, решу служить Безликому, а потом в Гавани пойду к сердце-древу.       — Да-да, — ворчит Крессен, будто бы громче шаркая. — Ваше счастье, что наш септон сейчас в порту, благословляет новый корабль флота вашего отца, «Морское Солнце».       — Тем более, — соглашается охотно юноша, внутренне радуясь тому, что до выхода из септы осталось совсем чуть-чуть, почти десяток шагов. — О, кстати, я же забыл сказать. Сегодня утром Арлим, наш кузнец, наконец, вручил мне мой собственный топор и меч! — в голосе парня слышится чрезмерная гордость. — Они украшены обсидианом. Я даже им имена дал в честь драконов Таргариенов. Меч я назвал Меракс, а топор Моргул. Если у меня когда-нибудь будет валирийский клинок, то назову его каким-нибудь из этих имён.       — Ох, юноша, вы слишком много мечтаете, — с лёгкой улыбкой замечает Крессен, разумно умалчивая о том, что истинной целью путешествия отца Алларда за Узкое Море является валирийский меч, слухи о котором достигли лорда Баратеона с помощью знакомых купцов.       — Не самая моя плохая черта, между прочим! — возмущённо заявляет Аллард, отвернув голову в сторону, смущаясь. — К тому же, моя мечта о поездке в Королевскую Гавань скоро сбудется. Дядя Роберт, пойди, уже забыл, как я выгляжу. Я смутно помню его, когда он приезжал к нам, когда мне было около пяти лет. Ещё я очень хочу, наконец, познакомиться с Джоффри, пусть о нём и слухи разные ходят. Если уж мне суждено быть его вассалом, то надо со своим будущим сюзереном заранее заиметь хорошие отношения. Но больше всего мне хочется увидеть знаменитого Беса, Тириона Ланнистера. Отец его прямо-таки ненавидит, пусть и изредка восхищается его умом.       — О, Бес, действительно, умный человек, — соглашается Крессен, имевший когда-то сомнительное удовольствие в общении с Тирионом. — Но я бы не советовал с ним заводить дружбу. Он, всё-таки, Ланнистер, — буквально выплёвывает фамилию старик. — Научит вас ещё чем-нибудь ненужному и вредному. Более того, я бы вам советовал быть осторожнее в столице, юный лорд, до меня дошли слухи о том, что в Гавань прибудет сам Тайвин Ланнистер, а он весьма опасный человек.       — Тогда мне тем более стоит познакомиться не только с Бесом, но и самим грандлордом Запада! — энергично заявляет юноша, едва ли не подпрыгнув от новости.       — Именно поэтому ваш отец и посылает с вами Лукового Рыцаря, — хрюкает мейстер, щурясь от сильных порывов ветра, бьющих прямо в лицо на выходе из септы.       — Ага, и ещё две дюжины Морских Стражей в придачу, — кивает Аллард, невольно вспоминая как отец, припечатывая, сообщает, что юношу будет сопровождать отряд их гвардии, из которых половина солдат — люди Велариона, который является едва ли не другом Станниса. — Хорошо, что Аурана не отправляет ещё.       — На самом деле, — со стариковской издёвкой начинает Крессен, наблюдая, как юноша резко напрягается, — ваш отец ещё думает об этом. Он хочет, чтобы Ауран, пока лорд не вернётся из своего путешествия, представлял его в Малом совете.       — О боги, — стонет Аллард, понимая, что наличие рядом преданного Аурана не сулит ничего хорошего. И, затем, не сдерживая эмоций, кричит, едва ли не навесь Драконий Камень. — Да вы, блин, издеваетесь! Ветрогон всё также поёт свою песню.