Повесть о Чёрном Шторме

      Железный Трон возвышается над ним уродливой громадиной из тысяч мечей, спаянных в это изваяние существами, которых уже давно не существует. Одна династия сменила другую и теперь вместо семиконечной звезды, украшавшей огромное окно позади трона, находится не менее впечатляющий витраж с изображением коронованного оленя — символа новой династии. Колонны теперь украшают не драконы, а виноградные лозы, изящно оплетающие их и, видимо, показывающие любовь нового короля к вину и удовольствиям. Вместо огромных жаровен, выполненных в форме драконьих голов, теперь стоят изящные и не менее внушительные канделябры, красующиеся позолотой и изображениями оленей, волков, львов и всё тех же виноградных лоз. Барельефы с драконами и историей Валирии сокрыты бесчисленными гобеленами со сценами охоты, пиров или же сражений, которые так любит новый король. Однако, не все напоминания о прошлых правителях Красного Замка вытравлены новой династией. То тут, то там можно заметить артефакты более величественного прошлого. Стены Красного Замка всё ещё помнят пламя и кровь.       Дневной свет ложится на каменный пол пятнами золота и пыли. Где-то за спиной потрескивают догорающие в одном из канделябров свечи, а в воздухе витает едва ощутимый запах плавленного воска. Варис, однако, не сводит взгляда с Железного Трона. И в этом взгляде нет вожделения, нет отвращения, лишь понимание.       «Ты не коронуешь. Ты пожираешь, — думает мастер над шептунами, слегка прищурившись от слишком ярких цветных пятен витража, падающих на его напудренное лицо. — Ты не даёшь власть. Ты проверяешь её на прочность.»       Он подходит ближе. Не настолько, чтобы коснуться его мягкими белыми руками, но достаточно для того, чтобы ощутить холод тысяч клинков, даже не прикасаясь. Паук закрывает глаза. Память услужливо подкидывает голос мальчика, которым он был когда-то. Голос, кричащий в темноте, когда его лишают части себя в обмен на магию, предназначенную другому. Железо не кричит, оно режет.       «Сколько крови ты видел? Сколько королей сломал, прежде чем они сломали себя? Я не хочу сидеть на тебе. Я хочу, чтобы тот, кто сидит — не был чудовищем», — Варис открывает глаза. Свет от канделябров и солнца играет на клинках, как отблески старых битв. По Тронному Залу прокатывается едва слышимое эхо чьих-то шагов.       — Вы всё ещё любуетесь этим чудовищем? — шёлковый голос Бейлиша прорезает воздух, будто очень острый кинжал из валирийской стали. Он слишком интимен, слишком мягок, словно каждое его слово — секрет, предназначенный лишь тебе.       — Я не любуюсь, лорд Бейлиш. Я наблюдаю, — отвечает в тон Мизинцу Варис. Он поворачивается к мастеру над монетой, пряча руки в широких рукавах пурпурного шёлка, что евнух обычно носит. — Любование — удел мечтателей.       — А вы не мечтаете?       — Я слишком хорошо знаю, что сбывшиеся мечты — самые опасные.       Петир Бейлиш остро усмехается, подходя ближе, но не слишком. Между ними всегда есть расстояние, не физическое, но политическое. Где-то вдалеке тихо скрипит дверь.       — Аллард Баратеон. О нём все говорят, — нарушает краткое мгновение тишины Варис, не сводя взгляда с мужчины, одетого в чёрное с серебряными нитями, обшивающими по краям каждый элемент одежды. На камзоле, близ сердца, красуется маленький пересмешник.       — Да, до меня эти разговоры тоже дошли. Мой дорогой друг скоро явит себя во всей красе, — отвечает мастер над монетой, чуть насмешливо смотря на Вариса серо-зелёными глазами. — Говорят, он может быть помолвлен на Маргери Тирелл.       — Или с Арианной Мартелл, — возвращает Варис, едва заметно дёрнув плечами. — Два союза — два мира. Один — с розой. Другой — с ядом.       — Но оба — с шипами, — Петир медленно поглаживает пальцами острую бородку, устремив взгляд на Железный Трон, будто угрожающе нависший над ними. — Но Аллард не тот, кто умеет держать цветы.       — Аллард умеет выбирать цветы, лорд Бейлиш. Только вот слишком часто — по запаху, а не по корням.       — Запах — это приглание, Варис. Корни — это оковы, — Мизинец отвечает насмешливо, в его глазах мерцает огонёк. — Аллард умеет быть приглашённым в самые изысканные сады, даже если потом его выносят вместе с увядшими лепестками. Главное — он был там.       Тишина вновь заполняет пространство между ними. Она настолько густая, что Варис слышит спокойное дыхание Бейлиша, скольжение его пальцев по волосам. На пол капает воск.       — Маргери умна, воспитана, знает правила игры, — евнух позволяет себе лёгкую улыбку над собственными словами, он чуть отворачивается от Мизинца в сторону Железного Трона.       — Но её семья слишком амбициозна, — мастер над монетой отзеркаливает движение собеседника, но слишком сильно дёргает пальцами бородку, смотря, в итоге, на одинокий седой волосок, зажатый меж пальцами. — Тиреллы не любят ждать, а Аллард не умеет торговаться. Арианна — страсть, огонь, независимость.       — Но Дорн не прощает слабость. Наш маленький олень слишком самоуверен, чтобы видеть свои уязвимости.       Бейлиш прищуривается, будто взвешивая слова собеседника.       — Вы говорите о слабостях, лорд Варис. Каких именно?       — Он достаточно красив и знает это. Он горделив, привыкший к тому, что его любят. Но Трон не любит никого.       — Он обаятелен и доверчив, — позволяет себе ответ Петир, всё ещё не смотря на евнуха, предпочитая созерцать тускло сияющие клинки в свете солнца.       — Очарование — это маска. А столица срывает маски, — Варис чуть дёргает подбородком, а на его чуть влажных губах появляется тонкая улыбка. — Он — романтик, а они умирают первыми. Баратеон склонен к неправильной любви. И это — его главная слабость. Не потому, что это порок. А потому, что это тайна. А тайны — это валюта.       — Его предпочтения станут оружием?       — Уже стали, — даже не пытаясь скрывать лёгкую сталь в голосе, отвечает мастер над шептунами. Сейчас он не намекает, а предельно честен. — Те, кто знает — держат ключ к его падению. Или покорности. Впрочем, честность может сыграть с ним злую шутку.       Тишина между ними — как заговор, ещё не оформленный словами.       — Ах, Варис, — вздыхает Мизинец, будто утомлённый всей этой серьёзностью, — вы говорите о тайнах, как мейстер о ядах: дозировка, упаковка, способ применения. Всё очень практично.              Он делает шаг, чуть покачивая головой, и его голос становится почти игривым:       — Но настоящие тайны, лорд Варис, — это не валюта. Это искусство. Их не хранят — ими восхищаются. И если повезёт — ими убивают.       Мизинец смотрит на Железный Трон, как на старого любовника, которого когда-то соблазнял, но так и не покорил.       — Аллард — не чудовище, не романтик, не стратег. Он — сюжет. А сюжеты, как вы знаете, живут дольше королей. Особенно трагические.       Он поворачивается к Варису, и в его глазах появляется лёгкий блеск:       — Вы хотите, чтобы он не стал чудовищем. Я — чтобы он стал легендой. Пусть даже с надписью: «Здесь лежит тот, кто слишком красиво любил».       Петир Бейлиш разворачивается с ленивой грацией, словно уже сказал всё, что хотел, и больше не нуждается в ответе. Его шаги растворяются в тишине, оставляя после себя лишь лёгкий аромат амбры и ощущение недосказанности. Варис остаётся один, глядя на Железный Трон. Он всегда остаётся.

***

Пламя в камине играет на позолоте резных кресел из красного дерева, заставляя их будто шевелиться в полутьме. Гобелены с замысловатыми сценами закрывают стены, скрывая от посторонних глаз истинных хозяев почти всех покоев Красного Замка — драконов. Королева умеет прятать их за львами и оленями, и делает это мастерски. Тирион, бывавший здесь не раз, всё же ощущает привычное напряжение: взгляд, случайно задержавшийся на извивающемся под тканью силуэте драконьего крыла, спешно возвращается к массивному столу. Тот выточен из чёрного ореха, настолько велик, что в центре его легко помещается ревущий лев, выложенный тонкими золотыми пластинами. Везде изобилует золото — даже кубки над камином, которых никто никогда не касался, ослепляют в свете огня. Алый, чёрный и бежевый сплетаются в каждой складке ткани, а размеры канделябров напоминают боевые копья. Если бы карлик могу заглянуть в счётные книги Мизинца, он бы, пожалуй, лишь усмехнулся, узнав, что главной статьёй расходов казны стали покои королевы и её бесчисленные платья. И не только они.       Арборское золотое, осевшее мёдом на губах, никак не может перекрыть своим послевкусием тот запах, что витает в комнате. Тёмные сливы окружают его, будто пытаясь пробить на чувственность, но тут же его обволакивает сандаловое дерево, слишком ярко намекая на власть женщины, чья шея носит этот аромат, а на смену ему осторожно скользит по золоту жасмин, словно смягчая острые углы власти, и, как финальный аккорд, Тириона припечатывает к стулу чёрная роза — она давит своей бархатной густотой и тенью горечи. Он никогда не забудет эту палитру и узнаёт, даже вслепую, её обладательницу.       — Аллард, этот выродок Станниса, плывёт к нам, — не пытаясь даже быть любезной к бедному юноше, начинает Серсея, стоя к своим братьям спиной. Алое платье, прошитое золотой нитью, открывает достаточно глубокий вырез на спине. — Скоро он будет в порту, а встречать его, по словам моего пьяницы-мужа, — брезгливо произносит златоволосая женщина, ничуть не скрывая своего отношения к Демону Трезубца, — будет милый Джоффри и этот мерзкий мужеложец Ренли с такой свитой, будто приезжает целый император И-ти.       Тирион устраивается удобнее на резном стуле, чьи подлокотники украшены ревущими львиными головами размером с голову карлика, и ему кажется, что их рубиновые глаза смотрят прямо на него. Ланнистер не спеша покачивает золотой бокал с арборским вином в руке. Он прекрасно знает, что сестра редко делится новостями просто так, особенно, если они известны всему двору. Взгляд карлика скользит в сторону брата, который, даже не сняв свои белые доспехи, вольготно располагается в кресле со всё теми же проклятущими львами, устремив взор на Серсею, вернее, не на неё, а на её спину. Тирион готов поклясться, что видит в глазах Джейме самую настоящую похоть.       — Он всё-таки принц, сестра, — мягко замечает он, разглядывая жалкие остатки арборского вина в своём бокале. — Однако, мне интересно, чьей пешкой окажется юноша с такой интересной репутацией.       — Не пешкой. Оруженосцем, — когда Серсея оборачивается, карлик читает в её зелёных глазах ту самую холодную решимость, с которой она без всяких сомнений вычёркивает людей из своей жизни, как ненужные слова из письма. — Он будет всюду таскаться за Робертом, хотя муж мне прямо сказал, что частенько будет отсылать племянника к Джоффри, чтобы они сдружились, стали братьями, как он сам когда-то стал с этим северным затворником. И ещё. Этот Аллард в скором времени будет помолвлен, благодаря стараниям Станниса, или с Маргери Тирелл или с Арианной Мартелл.       — Две юные красавицы, два богатых дома, и один наш… племянник. Какое заманчивое поле для интриг, — Тирион поднимает брови, старательно изображая вид, что всё ещё изучает свой кубок.       — А что нам до того, на ком он женится? — достаточно наивно спрашивает тот, кого прозвали Цареубийцей. И, если бы карлик мог себе позволить, то каким угодно способом дотянулся бы до старшего брата, даровав ему увесистую оплеуху. Однако, вместо этого, Ланнистер тихо усмехается, прячась за бокалом.       — Нам всё до этого. Любой из этих браков даст Алларду силу, которой у него нет сейчас, — Серсея стреляет полным ненависти взглядом почему-то по Тириону, который, стараясь не ответить ей взаимной ненавистью, смотрит на Джейме. Королева слегка сжимает пальцами края платья. — С Маргери он получит за спиной весь Простор и его армии. С Арианной — Дорн и злобу Мартеллов. И в любом случае это повлияет на Джоффри.       — На наследника престола влияет всё, что двигается в радиусе Красного Замка, — хмыкает Тирион, всё-таки рискуя и теперь смотря на сестру, чья точёная фигура очень подходит к алому платью. — А уж симпатичный родственник с красивой женой — вдвойне.       — Вот именно, — отвечает Серсея, перехватив взгляд так нелюбимого ею карлика. Она презрительно щурится. — Джоффри должен учиться у нас, а не у каких-то южных девиц и их мужей.       — Думаешь, он станет для Джоффри примером? — спрашивает Джейме лениво, но в какой-то момент в его голосе звучит едва заметный интерес и…одобрение? Честно, Тирион готов покляться своим причинным местом, что брату вполне нравится подобное предположение. И это, Седьмое Пекло, вполне логично, ведь только глухой не знает истории о том, что Джоффри сотворил с беременной кошкой.       «Я бы хотел увидеть это. Джоффри и Аллард, — Ланнистер даже отпивает из бокала, желая утопить жажду от ожидания в мёде. — Если репутация о сынке Станниса не врёт, то ему это вполне по силам.»       — Примером, другом, советником, — Серсея будто плывёт к своему троноподобному креслу, тут же опускаясь в него и поднося к губам золотистый бокал с гравировкой в виде львов. В воздухе пахнет дорнийским красным. — Я не допущу ни одного из этих вариантов, если он не будет играть по моим правилам.       — Осталось только решить, кто опаснее — Аллард с женой Тирелл или Аллард с женой Мартелл, — усмехается карлик, с наслаждением вдыхая запах вина. — Хотя… думаю, ты уже решила.       Серсея не отвечает. И Тирион, видя её, отдающую ядом ухмылку, понимает, что в её голове рождается план, в котором улыбка на встрече в Тронном Зале будет такой же тщательно отмеренной, как яд в кубке.       «Да помогут Семеро выжить Алларду в этом гадюшнике.»