Уебок ты, Тоха

Рома топал, как ненормальный. Ступал так яростно, что слегка подтаявший днем снег разлетался в разные стороны, грязными каплями приземлялся на штанины спортивок. Пятифан уже устал хмуриться, мышцы его лица болели, но он не мог остановиться, настолько сильно злоба переполняла голову и грудную клетку. «Я ему, сука, покажу, где раки зимуют» — думал он, сжимая и разжимая кулаки. Ромка надеялся выцепить Антона по пути домой, может, где-то у реки или на лесной тропе. Мысли копошились в голове, он пытался заранее придумать, что скажет, но ничего осмысленного не получалось, лишь бранные слова роем извивались под костью черепа. Пятифан ускорил шаг, почти перешел на бег, попадая в плен лесной тропинки. Шапка чуть сползла на затылок, отчего Рома натянул ее на уши таким рывком, будто это она была виновата во всем. Вот среди стволов показался мост, а перед ним и знакомый силуэт, что неспешно шагал домой. Обида вскипела в хулигане с удвоенной силой, когда взглядом он впился в шапку с надписями «спорт». — Эй! — крикнул Рома, надрывая горло. Антон вздрогнул, остановился и обернулся, с любопытством рассматривая приближающегося друга. Тот не медлил, и на объяснения времени тратить не желал, отчего сразу схватил Петрова за грудки, продолжая напирать. — Ты чего?! — вскрикнул Антон, стараясь удержать равновесие и испуганно вглядываясь в краснеющее Ромкино лицо. — Когда? — рявкнул Пятифан, сжимая ткань куртки. Петров непонимающе забегал глазами и поправил подпрыгнувшие от тряски очки. — Что — когда? — Когда ты собирался мне сказать?! — Рома обнажил клыки, хрипло дышал от недавнего быстрого шага и пытался разогнать красную пелену перед глазами. Антон сразу стушевался, поняв, что имеет в виду друг. Он стыдливо опустил глаза и поджал губы, тяжело дыша носом. — На этой неделе и собирался… — пробубнил Петров, понимая, что Бяша все-таки проговорился о секрете, что был передан ему во владение пару дней назад. Рому ответ друга не устроил, отчего он прорычал что-то несвязное и рывком отпустил ворот куртки. Он сделал несколько шагов назад и принялся наворачивать круги по небольшой полянке перед мостом, спрятав руки в карманы. Началось отчитывание. — Почему, блять, просто почему ты не сказал мне, что вы переезжаете? А теперь что? Всего месяц остался. А мы же хотели весной в поход! Рома распалялся, превращая ком скопившихся слез в гневный словесный поток. Он видел, как Антон стоит, опустив руки, и смиренно за ним наблюдает, позволяя изложить все, что на душе. И это бесило еще больше. Пятифан ждал, что Петров начнет как минимум оправдываться, нападать в ответ, чтобы причин злиться было больше, но Антон опять вел себя слишком понимающе, слишком по-своему очаровательно. Рома остановился и зыркнул на друга, взгляд которого стал каким-то усталым, но не лишенным ноток раскаянья. — Я боялся сказать. Просто… — Поэтому решил вообще молча уехать, да? — перебил Пятифан. Он сделал несколько шагов к Антону, не прерывая зрительный контакт, — Так бы и съебал, ничего не сказав, как последняя крыса? За последние слова захотелось треснуть себе по башке, и желательно чем-нибудь потяжелее. Рома уже явно перегибал палку в обычной дружеской ссоре, но не мог с собой ничего поделать. Фитиль его души поджегся и вот-вот дотлел до связки с динамитом. — А ты, Рома, оставайся в этом захолустье один, и похуй на все наши планы, похуй на обещания. Так, что ли? — Рома продолжал понемногу наступать на Антона, тот лишь слушал, напрягшись всем телом. Слова вырывались из глотки будто без ведома хозяина, ведь сам Пятифан уже хотел прикусить язык. С другой стороны, если бы он сейчас не говорил, то слезы точно хлынули бы рекой. Страшно было даже допустить мысль о том, что Антон скоро пропадет с улиц поселка. И не будет больше ни прогулок, ни игр в приставку, ни перешептываний на уроках, ни крестиков-ноликов на последней странице тетрадки, ни задушевных разговоров обо всем и ни о чем. А все это было уж очень важно для хулигана. Каждый такой момент он пытался закрепить в памяти и сердце, каждую минуту, проведенную с Петровым впитывал, как губка. А теперь все принимало такой неутешительный исход. — Я сам узнал только три недели назад, — процедил Антон с нотками нетерпения. Кажется, ему тоже было что сказать, но он понимал, что Рома не даст. Рома продолжит свою тираду и, скорее всего, не сможет вовремя остановиться и наговорит таких глупостей, которые рассорят парней в последний оставшийся совместный месяц. — Еще лучше. У тебя было целых три, — Рома подошел к Антону почти вплотную и замаячил тремя пальцами перед его лицом, заставляя того поморщиться, — Три недели! Неужели так сложно сказать было? Или… Или, может, ты и не хотел говорить? Хотел просто свинтить в свою сраную Москву поскорей? Петров нахмурился, явно недовольный тем, в каком свете друг пытается его выставить. Рома же совсем потерял ориентиры. Он был готов заткнуть себе рот руками, рукавом куртки, горсткой снега, лишь бы остановиться, но не мог. Жгучая злость вырывалась наружу, попутно царапая горло. Злился он на то, что так мало времени осталось на признание в любви. Он же почти решился, почти нашел в себе силы придумать план, но пророчил себе еще минимум месяца два на подготовку, в первую очередь моральную. Теперь же признание будто не имеет смысла, ведь Антон все равно уедет. Рома стоял перед Антоном, смотрел на его напряженное лицо и изнывал от любви, которая разрывала, щемила сердце последний год. Он был зол не только на Петрова, но и на себя за то, что позволил всему вот так затянуться. Возможность нормально провести последний месяц вместе медленно ускользала. Пятифан опустил взгляд вниз, себе под ноги, яростно пнул обледенелый кусочек снега, чуть не попав по щиколотке Тоши, и цокнул языком, на кончике которого уже чувствовался горький привкус сожаления. — Я знал, что ты так отреагируешь, — тихо и до боли холодно произнес Антон. Теперь камень был брошен в Пятифановский огород. Рома вернул взгляд на лицо друга, тот опалял хулигана прожекторами зеленых глаз. Ромкина грудь стала вздыматься пуще прежнего, добавляя дыханию сиплости. Он сжал зубы, чтобы точно не покрыть друга стеной мата, а сам думал «Все равно люблю, подонка эдакого». Глазами он скользнул на губы. Хотелось две вещи: или исцеловать их до крови, или ударить. А может даже и то, и другое, сохраняя именно такой порядок. — Послушай, — начал шепотом Антон, прикрывая веки и глубоко вздыхая. Казалось, будто ему тоже сейчас очень непросто выносить этот разговор, но на эмоциях Ромка включил эгоиста и думал только о себе, — Я, на самом деле… Пятифан впивался глазами в лицо Тоши, будто уже видел его в последний раз и от того пытался запомнить каждую деталь. Слезы сжимали горло все сильнее, отчего казалось, будто уже совсем скоро они перестанут вырываться словами и примут свой истинный облик, окропляя щеки. Рома решил поскорее закончить. — Я люблю тебя, — хотелось бы ему сказать вслух, но он произнес это лишь губами, словно голосовые связки специально отказывались воспроизводить именно это. В самом же деле он прервал не успевшую начаться речь Антона словами: — Уебок ты, Тоха. Ни больше, ни меньше. Стало мерзко от самого себя. Не такую точку в разговоре планировал поставить Рома. Он, будто по голове ударенный, смотрел на Антона уже как-то пусто и размыто и был готов сделать шаг назад, чтобы позорно сбежать с места преступления над собственной любовью, как кулак приземлился на щеку. Жгучая боль растеклась по десне, заставила ослепнуть на пару секунд, а ладонь машинально накрыла место удара. Рома проморгался и удивленно посмотрел на Антона, что за время замешательства хулигана успел отпрыгнуть на два шага назад, видимо, чтобы в случае чего было время и пространство для маневра. Пятифан как-то странно усмехнулся, а потом расплылся в хищной улыбке. — Эво как. Помахаться хочешь? Ладно, я тебе устрою, — произнес он, щелкая суставами пальцев. Петров же, судя по всему, бежать от драки не хотел, ибо стоял на ногах твердо и не отводил холодного взгляда с нотками решимости. Парни почти одновременно скинули рюкзаки на землю и встали в бойцовские позы. Рома не до конца понимал, почему, что и как сейчас будет происходить, но, видимо, обоим нужно было выплеснуть скопившийся адреналин и чувства, пусть и таким варварским способом. Пятифан с поднятыми вверх кулаками сделал аккуратный шаг вперед и следил за реакцией Антона. Тот тоже следил, будто пытаясь понять, какой конкретно мускул Пятифанского тела дрогнет и каким образом будет совершено нападение. Рома поддался вперед, с захлестом отправляя кулак в лицо Антона. Даже сейчас, когда они решили драться, Пятифан не хотел повредить очки, отчего целился то ли в щеку, то ли в подбородок. Петров очень быстро увернулся, отпрыгивая в сторону, отчего Ромка машинально проследовал за кулаком, не встретившим преграды. Его повело вперед, но он вернул равновесие и не позволил себе завалиться носом в снег. Пятифан яростно повернулся в сторону отбежавшего Антона и снова попытался совершить удар. Тоша опять ускользнул, будто специально провоцируя Рому совершать серию безрезультатных ударов. Еще два раза он увернулся, но потом, все же, не успел, и кулак проскользил по щеке, задел губу, заставляя ее заалеть от открывшейся ранки. В сердце Пятифана кольнуло, и он хотел было уже прекратить это ребячество, но Антон вдруг налетел на него с криком, пытаясь повалить на землю. Ромка старался удержать равновесие, пытался оттолкнуть друга, хватаясь за капюшон и ворот куртки, но Петров напирал, подставлял не очень умелые подножки. В итоге, оба полетели в снег, измазываясь в грязи и пропитывая одежду влагой. Это уже мало походило на драку, ибо никто не бил, но кататься по земле они все равно начали. Антон будто пытался осуществить какой-то свой план, потому что как бы Рома его не отталкивал, он все равно лез. Котелок Пятифана успевал варить даже во время этой странной суеты. Он думал о том, что полезно им вот так по-дружески отметелить друг друга, выбить все дерьмо. А потом, он был уверен, они сядут, нормально поговорят, даже посмеются с собственной глупости. И не будет никаких размолвок. Роме удалось, наконец, нависнуть сверху, чтобы успокоить буйного, но одно его запястье прижать к земле он не успел. Свободной рукой Антон скользнул под кожанку, которую именно сегодня Рома впопыхах не застегнул, и прошелся пальцами по животу. Пятифан прыснул смехом — Петров знал, что хулиган боится щекотки — и неосознанно отпустил и вторую руку Антона. Тот воспользовался моментом, скинул Рому с себя и уже сам навис сверху, крепко сжимая грудь коленями, а запястья пальцами. — Пусти! Блять, ненормальный, — закричал Пятифан. Он стал вырываться, бить ногами по земле, но неожиданно для себя обнаружил, что вымотался. Антон победил его не силой, а хитростью, заставив сначала бессмысленно размахивать кулаками, а затем брыкаться на земле. Выносливость Ромы закончилась, по крайней мере ее не хватало, чтобы вырваться, а вот Петров наоборот, пусть и тяжело дышал, еще был в состоянии удерживать хулигана под собой. — А теперь послушай меня, Пятифанов. И слушай внимательно, — произнес сбивчиво Антон, чуть склоняясь и сжимая пальцы на запястьях до легкой боли. Рома перестал бить ногами по земле, посмотрел на Петрова с остатками злобного запала и недовольно скривил губы. Он решил повиноваться, но только потому, что Антон его обыграл, и больше ничего не оставалось. Шапка уже давно слетела с головы, так что сейчас затылком он чувствовал мокрый снег, а в десне все еще саднило. Он скользнул глазами по лицу друга. Шапка его тоже улетела, так что локоны растрепались и торчали в разные стороны, открывая блестящий от пота лоб, подбородок измазался кровью, что стекала с разбитой губы, очки держались на носу из последних сил, а глаза блестели, а вот от чего — от гнева или еще от чего-то — Рома понять не мог. — Думаешь, я сам дохуя рад переезжать? Отцу дали работу, он просто поставил меня перед фактом, — начал Антон подрагивающим голосом, — Я хотел сказать, но, блять, боялся. Боялся того… Петров запнулся, шумно выдыхая через сжатые зубы, отчего с губ слетело шипение. Он перестал хмуриться, и теперь выглядел так, будто ему от чего-то очень больно. Роме даже показалось, что он увидел в глазах блеснувшие слезы. — Боялся того, что ты скажешь, как отреагируешь. Мне ведь это важно… Пиздец как важно, — продолжил Петров подавленным голосом, от которого по спине Пятифана забегали кусачие мурашки. Тяжело дышать стало не только от того, что Антон сидел на хулигане, сжимая грудь коленями, но и от жуткого желания на все наплевать, притянуть его в объятия и долго-долго извиняться за свое поведение, — Я не хочу тебя терять, очень не хочу… А ты обо мне… так говоришь… Рома превратился в слух, записывал на кассету памяти каждое слово, чтобы потом прокручивать стократно в голове. Он внимательно следил за эмоциями Антона, что хаотичной волной проходили по его лицу — по румяным щекам и напряженным скулам. Хватка на запястьях ослабла, но Пятифан и не думал вырываться дальше, он просто слушал и наблюдал. Антон отвел взгляд, посмотрел куда-то меж деревьев, шмыгнул носом и, казалось, будто хотел встать, но обиженный взгляд с нотками ярости вернулся на хулиганское лицо. А потом Рома ненадолго потерял способность дышать и видеть, лишь ощутил касания чужих губ на своих. Петров рывком склонился, оставил мимолетный поцелуй, который некогда было даже распробовать — лишь капелька крови успела упасть на Ромкины губы — и вскочил на ноги. — Сам уебок! — крикнул он, рванул к мосту, попутно поднимая с земли рюкзак, и побежал, топая по деревянным скрипучим доскам. Мышцы Пятифана сковало приятной волной адреналина, а вот мозговая активность подрубилась на полную. За доли секунды он проанализировал произошедшее, поняв, что проебались в этой ситуации они оба. Поцелуй Антона менял абсолютно все, рушил Ромкины планы о признании, а это даже радовало. Медлить больше было нельзя, так что Рома подскочил, чувствуя легкое головокружение от нехватки воздуха и резкого подъема, и побежал за Антоном, наплевав на портфель и шапку. — Стой! Стой, блять! — кричал он, пытаясь нагнать Петрова, который будто приобрел дополнительные силы. Но и у Пятифана открылось второе дыхание. Тоша почти преодолел мост, уже был готов ступить с деревянной поверхности на снег, но Рома поднажал, совершил маневр и толкнул Антона сбоку, перед этим чуть-чуть обогнув его со стороны. Петров полетел к перилам, запнулся, врезался поясницей прямо в перекладину. И пока он пытался прийти в себя, Рома подскочил к Антону и впился в его губы своими. Теперь вырывался Тоша, что-то недовольно мычал, пытался оттолкнуть, упираясь ладонями в грудь, но Пятифан крепко держал друга за щеки, вжимая того в доску перил. Он чувствовал слегка потрескавшуюся от ветра кожу губ, металлический привкус крови и горячее дыхание. Постепенно Антон сдался, обмяк, перестал барабанить ладонями по груди, а наоборот скользнул ими к шее. Поцелуй был долгожданный, от того очень долгий. Небо успело окончательно затянуться серыми облаками, пошел слабый снег. Отстранились друг от друга парни, придерживаясь за локти, только тогда, когда воздуха стало критически не хватать, и оба были готовы упасть в обморок. Они сцепились взглядами в молчании, каждый будто ждал следующий ход. Оба хмурились то ли от смущения, то ли это было остаточное после потасовки. В любом случае, по выражению лиц они не выглядели так, будто целовались без перерыва пятнадцать минут кряду. Рома не хотел ничего говорить, он лишь смотрел, как маленькие снежинки падают на щеки Антона, тут же растворяясь в тепле кожи. — Я буду приезжать на каникулы. И иногда на выходные, — тихо, но четко произнес Петров. Пятифан усмехнулся, смахнул с белоснежной челки снежинку и ответил с напускной строгостью: — Ты уж постарайся.