Невозможное подражание любви

Трогать Каору строго запрещено. «Запрещено» – всем за исключением Коджиро, «строго» – только для Коджиро. Правило было исключающим любые возражения, в том числе и те, что Нанджо надеялся привести, чтобы получить возможность хотя бы иногда брать Сакураясики за руку, но тот был непреклонен. По школьным коридорам они почти всегда ходили раздельно, чтобы никто и ни за что не смог догадаться о хоть какой-то связи между ними. На самом деле, их раскрыть никто даже не пытался, в Хогвартсе у каждого было своё дело. Голова любого ученика и преподавателя кишила мыслями, поэтому эти глупые правила, поставленные Каору, только и делали, что отравляли им двоим жизнь, но если ему так будет спокойнее, то Коджиро был готов мириться. Ради Каору он вообще много с чем мирился, начиная от чёрной шерсти его кота на своей одежде и заканчивая сбитым некогда режимом сна, приносящийся в жертву, чтобы ненадолго забыть о бессмысленных правилах, которые придумали они сами и директор школы. Возможно, будь они на одном факультете было бы легче, но нельзя быть в этом уверенными. Их любовь в целом лёгкой не казалось, разница в факультетах была лишь очередной трудностью. Приходилось вечно шастать по всему зданию, прижиматься к стенам и прислушиваться к каждому шороху, чтобы их ни дай бог не поймали и не отчитали за ночные вылазки. Всё равно, такие старания стоили того, что они получали, находясь вместе. Ради долгих объятий, прикосновения головой к груди и поцелуев с любимым человеком можно было отдать не только своё спокойствие, но и поставить на кон репутацию всего факультета. Всё равно, рано или поздно их бы точно раскрыли. Тогда лучшее на что можно было надеяться – это снятие баллов и массовое осуждение, худшее – исключение. Слишком много мелких нарушений они сотворили ради друг друга. Слишком хорошо оба понимали, что зашли уже так далеко, что отступать смысла нет. Чем продолжительнее и интимнее становились их разговоры и прикосновения, тем меньше становился страх перед наказанием и больше рискованность действий. Не сказать, что хоть одно из этого было чем-то хорошим, второе просто вытекало из первого и этого следовало ожидать. Нельзя же так долго бояться того, что ни разу не происходило и велика вероятность, что не произойдёт вообще. Или окажется не таким страшным, как представлялось в реалистичных кошмарах. Чаще всего собирались они в библиотеке, реже заходили в общие гостиные. Точнее, всего один раз заходил Каору в гостиную Гриффиндора так как запомнить один лишь пароль, которым Нанджо спокойно делился, было легче, чем отвечать на странные загадки, чтобы попасть в гостиную Когтеврана. Возможно, Коджиро бы и смог на них ответить, но они никогда не проверяли и в целом в места, где могли встретиться другие ученики, ходили редко, только в крайних случаях. Тот случай был таким. В комнаты, отведённые для факультетов отличных от собственного, вообще было заходить против правил, но когда Нанджо в одну из ночей не появился на «их месте» в назначенное время, Сакураясики не смог избавиться от тревоги и пошёл к нему, наплевав и на рациональность, и на страх и вообще на всё. Единственное, чем он руководствовался – это превышающее любые мерки желание увидеть Коджиро. Тогда они в первый раз были так близки к полному провалу. Их почти что увидели вместе, причём, не кто-то там, а человек из Гриффиндора. Те, по скромному мнению Сакураясики, были ещё опаснее Слизеринцев, от этих ещё возможно откупиться, если они узнают о такой страшной тайне двух влюблённых юношей, а вот Гриффиндорцы, основным качество которых являлась честность, были по-настоящему опасны. Расскажут об увиденном сразу как спросят, да ещё и остальных на уши поднимут. «Глупые лицемеры» – однажды выразился Каору, лёжа на груди Нанджо и будто бы забывая о том, в плащ чьего факультета его заботливого укутали из-за холода, стоящего в помещении. Коджиро запротестовал, на самом деле, вполне оправдано. Каору это сам понял довольно скоро, но всё равно остался при том же мнение. Его Гриффиндорец просто особенный. Особенный своим мировоззрение. В понимании Нанджо они ничего криминального не делали, только заботились друг о друге, а то, что это против правил Хогвартса, уже точно их волновать не должно. Только объяснять всё это каждому встречному мало хотелось, как и то, почему они не могут перенести свои встречи на дневное время, когда это не будет наказуемо. Для Нанджо всё было очевидно: его любимый человек не хочет раскрывать тайну их отношений, значит, пусть они не будут её раскрывать. Ему оставалось только бережно хранить свою любовь до часа после отбоя, а там ещё много-много времени вместе. В конце концов, могут же они сами выбрать время, когда им любить? Или хотя бы делать вид, что это получалось контролировать. У Каору делать вид получалось всегда лучше. В отличие от Нанджо, он не засматривался на партнёра прямо во время занятий, не отвлекался в столовой, чтобы найти того среди кучи других учеников и не пытался пристроиться как можно ближе, когда они вместе с одногодками шли по коридорам Хогвартса. Зато он смотрел, как это делает Коджиро, каждый раз неловко кусая губы, отворачиваясь и смущаясь. Ему это внимание было непривычным, но очень приятным. Иногда они садились вместе во время уроков и брали проекты на двоих. Бывало даже такое, что наплевав на собственные страхи (скорее произведённые Каору по непонятным причинам), они сидели в общих комнатах и помогали друг другу с пониманием тем по разным предметам. Сакураясики настаивал заниматься этим в библиотеке и в ночное время, но иногда выходило делать это так же в коридорах, прямо на виду у всех, становясь из-за этого жертвами сплетен. Когда об их связи в первый раз пустили слух, Коджиро поставили перед фактом, что их общение должно быть ограничено. Тогда они ещё не были в отношениях, но заметив потерянность на лицо Нанджо, Каору почувствовал себя самым отвратительным человеком, каких ещё свет не видывал. Коджиро, слишком хорошо понимающий чувства тогда ещё друга, с тяжёлым грузом на сердце согласился. На самом деле, непривычно было лишь первое время, когда они оба чувствовали неловкость. Каору испытывал её вдвойне, ведь именно из-за него Нанджо, сонный и не особо болтливый, сидел не пойми где и обнимал друга в попытке успокоить, мол «всё хорошо, я сам понимаю, что тебе важна репутация». Потом это прошло, когда один из тысячи разговоров про испытываемую в последнее время тревогу, оборвался поцелуем в губы со стороны Сакураясики. После него проследовал вопросительный взгляд друга, а потом ещё одно прикосновение губ, уже от него и чуть более уверенное. С того момента поцелуи с Нанджо стали настолько привычными, что Каору мог не объяснять, почему хочет это делать. Просто брал и целовал. Потом, конечно, отстранялся и даже через много разов всё равно чувствовал, как внутри всё жжётся, почти выедая в груди и животе дыру от испытываемого наслаждения и стыда за сотворённое. Его в добавок к этому обжигал сам Нанджо, слишком удачно хватаясь то за бёдра, то за талию, каждый раз заставляя с опаской выдыхать куда-то в сторону шеи или ключиц. У них не было какого-то признания. После сразу двух поцелуев, следующих один за другим и положивших начала для ещё сотни таких же, стало и так понятно, что всё взаимно, об этом они лишний раз не говорили. Каору о чувствах вообще говорил редко, особенно о тех, что испытывал к Коджиро. Тяжело говорить о том, чего не понимаешь. Коджиро же был не против лишний раз сказать незамысловатое «я тебя люблю», а потом часами вспоминать реакцию, каждый раз отличающуюся друг от друга. Школа волшебства была определённо странным местом, где Каору точно не понимал, нравится ему или нет. Зато он точно знал, что ему нравилось заканчивать каждый третий день походами в библиотеку и поцелуями с Коджиро. А ещё знал, что это взаимное чувство.