Без лица

Сегодня он был без грима. Нет, Данхаузен часто ходил без грима, особенно, когда они весь день проводили дома, но сегодня Хук отчетливо ощущал, что он совсем без лица. Настроение у него тоже было какое-то... другое. Данхаузен был погружен в свои мысли, и даже его движения казались какими-то непривычно медленными. Он долго ласкал его бедро, не спеша водил рукой по его внутренней стороне, словно пытался изучить каждый дюйм загорелой кожи, и совсем не торопился переместить ладонь куда-то ещё. Обычно Данхаузен не скупился на ласку, но сегодня было как-то иначе. Как-то... тяжеловесно. А потом Данхаузен вдруг взял его за щеку — крепко стиснул, просунул большой палец в рот. Хук ошеломленно замер, тяжело дыша через рот. Не то чтобы это происходило впервые, но никогда — подобным образом. – Давай, – ласково поторопил Данхаузен, с силой надавливая на его язык, и пропихнул палец дальше. – Сделай это для меня, малыш. У Хука остановилось дыхание. У него всё в теле остановилось, до последней молекулы, от того, как нежно и покровительственно звучал голос Данхаузена. Его язык двигался медленно, но что-то внутри подстегивало ускориться. Он ощущал себя таким послушным, таким возбужденным, и почему-то не мог решиться поднять взгляд. У него покраснели щеки. В самом деле покраснели щеки, как у какого-то перевозбужденного мальчишки, будто Данхаузен не засовывал ему в рот буквально всё подряд. Хук однажды десять минут обсасывал рукоять отвертки, пока Данхаузен не кончил ему на лицо с тихим стоном. – Хороший мальчик, – мягко проговорил Данхаузен, встряхнув Хука за подбородок, и настойчиво толкнул палец дальше. Что-то странное прокатилось по гортани, не давая вздохнуть. Хук нерешительно взглянул на Данхаузена из под опущенных ресниц, увидел, как он смотрит, чуть склонив голову. Во взгляде отражалось что-то незнакомое — вроде и возбуждение, но не такое, с каким Данхаузен смотрел на него обычно. Горло сжалось так сильно, будто на него накинули веревку. А потом Хук понял, что задыхается от стекающих по лицу слез. – Ох, прости, прости меня, – торопливо проговорил Данхаузен, осторожно вынимая палец из его рта, и ласково погладил покрасневшую щеку. – Переборщил? – Нет, просто... ты меня, блядь, чертовски напугал, – пробормотал Хук, переводя дыхание. – Какого черта это вообще было? Ты ведешь себя странно. Странно. Другого слова Хук просто не мог найти, потому что никогда не видел Данхаузена таким. – Странно? – Данхаузен рассеянно улыбнулся и медленно моргнул, словно не мог поверить. – Извини. Больше не буду. Хук бросил настороженный взгляд его в сторону, почему-то ожидая, что случится что-то плохое, и медленно придвинулся. В горле всё ещё стоял какой-то неприятный ком, а ещё от чего-то дрожали ладони, но Хук потянулся к Данхаузену, как утопающий, упал щекой на его плечо, с облегчением прижался к обнадеживающе-горячей коже. – Я... не говорю, чтобы ты так не делал. В каком-то смысле это даже приятно. Это... страшно и приятно, – повторил Хук, чуть повернув голову, чтобы покоситься на лицо Данхаузена, но поза не позволяла его увидеть. Сердце сделало несколько быстрых ударов, будто кто-то его подгонял. – Можешь сделать так ещё, если хочешь. Данхаузен извернулся — поцеловал его за ухом, в шею, прошелся губами по линии подбородка. Нежно. Ласково. Как и всегда. – Не сегодня, солнышко, – проворковал он своим обычным крякающим голосом, и снова принялся осыпать Хука поцелуями. Так быстро и много, что голова начала кружиться от невозможного количества приятных ощущений. – Не сегодня. Но позже — обязательно. Хук закрыл глаза, цепляясь пальцами в плечи Данхаузена, пока он выцеловывал какие-то узоры на его коже. Сердце билось быстро, очень быстро, но не от страха. Удивительное дело, Хук никогда не думал, что Данхаузена можно бояться по-настоящему.