Падший ангел

      Кроули чувствует: что-то плохое, нет, что-то ужасное должно произойти совсем скоро. На такие дела у него не просто нюх — это будто маленький подарок к его проклятию — предчувствовать кошмар в их с ангелом бесконечно долгих жизнях. Эта чуйка не раз спасала их, когда они были на волоске от неприятностей.       Демон слишком поздно понимает, откуда пахнет жареным. В прямом смысле этого слова: он буквально ощущает запах палёных перьев из белоснежных крыльев Азирафаэля. Он видит яркую вспышку в небе, будто комета летит в сторону Земли, нутром чувствует, как всколыхнулся Ад: слишком давно не было падших, с того самого бунта, устроенного Люцифером. Кроули наплевать, что с ним сделают в Аду после того показательного выступления на казни, плевать, если на него спустят Адских псов: он должен найти Азирафаэля, должен спасти его от загребущих ручонок прихвостней Вельзевул. Он должен прикрыть его спину.       Кроули успевает спуститься в Ад как раз когда тело ангела погружается в кипящее серное озеро. Он не верит своим глазам, отказывается понимать, как самый чистый и невинный из ангелов мог пасть. Что должно было послужить толчком?! Неужели его поймали архангелы и собственноручно сбросили с небес, лишив оставшихся крох божественной благодати?! Неужели их маленький спектакль был раскрыт?       Кроули ныряет следом, не задумываясь об ужасах боли, последующей за этим. За столько веков давно бы мог привыкнуть, и воспринимать как горячую ванну, но дело в том, что он слишком мало времени провёл в Аду за эти шесть тысячелетий. Он видит, как крылья Азирафаэля становятся чёрными, пожираемые проклятьем Падших. Видит, как белоснежные, словно лебединый пух, волосы чернеют, как голубые глаза наливаются алым заревом. Ангел не покрывается струпьями, бородавками или прочими неприятными особенностями, которыми проклятое озеро сполна наделило большую часть обывателей Ада. Но даже этих небольших изменений хватает, чтобы Кроули возненавидел небеса с новой силой.       Он вытаскивает ангела на берег, прижимая исхудавшее, осунувшееся тело к себе. Азирафаэль дрожит и стонет от боли, и Кроули вспоминает, каково это — чувствовать, как проклятие пробирается в нутро, поглощает разум и тело, заставляя царапать кожу в попытках избавиться от ненавистной оболочки, приносящей страдания. Азирафаэль распахивает глаза, растерянно, почти обиженно глядя туда, где виднеется кусочек чистого голубого неба. Он тянет худое запястье к нему, будто пытаясь дотянуться, ухватить хоть частицу утерянной благодати, прежде чем боль окончательно затуманивает разум, заставляя потерять сознание. Кроули смотрит туда же, и как никогда желает падения всей ангельской армии в это чёртово озеро, чтобы небо озарил тот же багрянец, что теперь плещется в глазах Азирафаэля. Ещё совсем недавно он не желал войны, всеми силами старался предотвратить Армагедон. Теперь он готов был собственными руками развязать его, лишь бы добраться до самодовольных «чистюль».       Он выбирается из Ада поспешно, чувствуя, как в грот собирается толпа, чтобы поглазеть на Падшего. Он перемещает их в свою квартиру, доподлинно зная, что сюда не сунутся: показательное выступление со святой водой было живо в памяти некоторых лордов демонов. Азирафаэль мечется в бреду, его тело леденеет, а нутро разъедает жар. Кроули не знает, чем ему помочь, во времена, когда он пал, никто никому помогать не стремился, каждый сам пережидал, проживал своё проклятье. Он лишь держит ангела… новоиспечённого демона за руку, чувствуя лёд под пальцами, он почти видит, как благодать испаряется, как её место занимает что-то другое, неизведанное, пугающее даже самого Кроули. Он с каким-то сожалением думает о том, что больше ему не согреться, обвив кольцами тело вечно горячего ангела, пока тот занят своими делами. Теперь огонёк тепла придётся искать им обоим.       Азирафаэль приходит в себя через несколько дней, Кроули давно потерял им счёт, сидя неподвижной статуей у постели, ожидая, когда оболочка бывшего ангела примет последствия падения. Падший открывает глаза, мутным взглядом обводя спальню, поднимает дрожащую руку, всматриваясь, стараясь убедить себя, что это кошмар, только сон, и плевать, что он спал из интереса в последний раз пару столетий назад от скуки. — Ни струпьев, ни язв, ни бородавок. Тебе повезло, как и мне когда-то. Твоё тело почти не тронуто проклятьем. Разве что волосы и глаза…       Азирафаэль переводит взгляд на Кроули. Он не знает, что сказать, что спросить, и стоит ли вообще. Он помнит гнусную улыбку Сандальфона и карающий меч Михаила, помнит багровые разводы собственной крови на своих руках. Кажется, кто-то толкнул его вниз, и он не смог взлететь, потому что крылья внезапно ослабли. Он видел краем глаза, как чернели перья, но мозг не мог воспринять происходящее от боли и накатывающей слабости. А потом он почувствовал ужасающую боль. Его будто разъедало и выплавляло вновь, его будто пытали Адовым пламенем. Последнее, что он помнил — ярко-жёлтые глаза, полные боли, ненависти и страха. — Ты меня ненавидишь.       Собственный голос показался Азирафаэлю незнакомым, слишком ломким, шелестящим. Кроули покачал головой, отводя взгляд: — Не тебя. Я ненавижу их.       Он поднял взгляд на чёрное ночное полотно, за которым пряталась небесная канцелярия. Ему сложно было выдерживать взгляд друга, тяжело было от осознания, через какую боль ему пришлось пройти. — Меня пытались убить. Михаил пронзил меня мечом. А потом кто-то толкнул вниз, спасая. — Спасая?! Азирафаэль, ради кого угодно, разве это спасение?! — взорвался Кроули, поднимаясь на ноги. — Разве проклятие может быть спасением?!       Падший медленно сел на кровати, и съехавшее с груди одеяло позволило демону увидеть ещё свежий шрам от ангельского меча. В голове вдруг вспыхнуло осознание, что кто-то наверху ещё совсем чуть-чуть любит Кроули, раз не забрал навсегда его глупого ангела. Бывшего ангела. — Для меня это спасение. Сколько бы боли не пришлось вынести, но я жив. Они могли просто развоплотить меня, и ты знаешь это. Лишить тела и заточить в чистилище, — произнёс наконец Азирафаэль. — Ты только стал падшим. Эта боль, это проклятие в тебе не утихнет и через шесть тысячелетий. Я знаю о чём говорю, анг… Азирафаэль.       Кроули прикусил язык, снова отвернувшись, через зеркальную гладь окна разглядывая друга. Он будто видел злого брата близнеца его ангела, мозг отказывался верить в то, что это Азирафаэль. — Я… хочу увидеть себя.       Кроули щёлкнул пальцами, перемещая зеркало из гардеробной в спальню. На долгие минуты в комнате повисла гробовая тишина. — Всё могло быть хуже, — в конце концов выдал Падший. — В конце концов, ты прав: тело почти не пострадало.       Кроули знал, что ему придётся учить друга принимать своё тело, свою новую сущность, свои новые силы. Он коснулся кончиками пальцев змеи на виске. Когда-то, в те времена, когда он был ангелом, это означало мудрость. После того, как он пал, это стало означать коварство. На теле Азирафаэля, насколько он знал, не было подобных отметин, не было ничего, что могло бы послужить намёком, в какую сторону изменилась его сущность. Кроули оставалось лишь предполагать.       Невинность. Кроули обернулся на друга, разглядывая его. Ангел все шесть тысяч лет был невинным, чуть наивным, словно дитя. Он был чуть пухлым, обаятельным, готовым дарить свет и тепло всем, до кого мог дотянуться. Кроули не думал о том, что Азирафаэль может стать прямо противоположным, в конце концов, он сам не слишком сильно изменился со своего падения. Быть может, ангел был прав, когда говорил, что в нём есть та доброта, которая присутствовала в нём с момента сотворения. Но одно было ясно точно: такой Азирафаэль соблазнял, толкал на греховные мысли. Если бы он пал раньше, в ту самую битву, сейчас он составил бы Кроули конкуренцию по совращению с пути праведного многих смертных.       Кроули протянул другу халат, едва сдержав дрожь от прикосновения ледяных рук: — Тебе понадобится одежда. Та, что была на тебе, сгорела в серном озере. Да, и если хочешь помыться, ванная там.       Азирафаэль кивнул, кутаясь в чёрный шёлк. Кроули не мог отрицать тот факт, что приятель остался хорош собой. Просто теперь его красота была иной. Более тёмной, холодной, манящей, Азирафаэль будто превратился в мраморную статую из-под руки древнего мастера. Падший соблазнял его, мастера обольщения и соблазнения, даже не прикладывая усилий. Кроули это сводило с ума. — Я чувствую жар внутри себя, будто внутри меня лава, но тело остаётся совершенно ледяным, — заметил Азирафаэль позже, надевая один из костюмов Кроули. — Это сбивает с толку. Ты мне не казался таким холодным. — Я накапливаю тепло, и какое-то время моя оболочка удерживает её. Неужели ты не замечал холод, когда я в облике змея грелся об тебя? — спросил Кроули. — Твой холод казался мне приятным. Или, может быть, я просто привык за шесть тысяч лет, — пожал плечами Азирафаэль. — Не припомню этого костюма у тебя. — Разве? Это же с сороковых годов, тогда было в моде носить классические костюмы. В нём я спас тебя от тех фанатиков-нацистов. — О, и правда.       Азирафаэль смотрел на Кроули через зеркало, подмечая каждый взгляд и реакцию на себя. — Как думаешь, мне стоит сменить имя? — вдруг спросил он демона. — Всё же, я теперь не ангел.       Кроули пожал плечами, но с тоской отметил: — Ты можешь оставить имя, но… оно тебе теперь не подходит. В облике ангела ты был более… воздушным, зефирным. Этот облик другой. Более холодный, тяжёлый, ты будто высечен из мрамора.       Азирафаэль уловил в голосе Кроули другие, совершенно незнакомые ему ноты. Так говорили смертные, когда вожделели что-то. Или кого-то. Внезапно, демон отлип от стены, приближаясь к нему. Поправив чёрный галстук, Кроули вдруг предложил: — Аро. Я думаю, тебе подойдёт это имя. — Думаешь, мне удастся сохранить мои моральные принципы? — Я в этом уверен. Мы столько лет прожили на земле, столько раз выполняли работу друг друг друга. Помнишь мои слова? Ты всегда был в некоторой степени сволочью в душе, иначе мы бы не сработались, не ужились на этом разноцветном шарике. Я уверен, тебе удастся сохранить внутри себя хоть немного принципов. Хотя бы ради меня.       Азирафаэль усмехнулся, касаясь кончиками пальцев чёрной змеи на виске демона: — Ради тебя? Что ж, ради тебя я дважды выжил. Думаю, мне вполне будет под силу такая малость ради тебя рядом со мной на земном шарике.