Suus 'iam confringetur'

Удар. – Вам не кажется это слабым, господин Орфей? Новеллист прищурился, расплываясь в едкой, хитрой ухмылке. О, он прекрасно осознавал посыл своего дорогого друга. Правда, не факт, что правильно...ему было неважен смысл фразы, лишь то, какие эмоции при этом испытывает человек. Они питали душу, насыщали организм лучше всяких витаминов, а, главное – приносили дичайшее удовольствие, сравнимое разве что с тем, как в кровь поступает сахарная, чересчур сладкая, жидкая карамель. Кайф тягуче разливался по венам, руки беспомощно становились свинцово-онемевшими, а сердце замирало каждый раз, когда на чужих лицах проявлялось, помимо страха и злости, понимание. Понимание, что же такое творится в поместье Олетус и каким же образом тут, оказывается, замешаны новеллы молодого дарования. Мир считал, что он – послание свыше, прорыв в истории литературы и искусства; не знали люди только о том, какой ценой были получены его познания и что же он делал с не удовлетворяющими его результатами экспериментов. Был ли Орфей учёным? Может быть. Был ли Орфей тем, кому можно было доверить свою жизнь? Определённо нет. Но люди велись, а когда поползли слухи, лавочку пришлось прикрыть, обманом возвращая любопытных, алчных и жадных персонажей на сцену действий. Люди велись. И он вëлся, принимая раз за разом всё бóльшую дозировку лекарственных препаратов; строя личность на личности и стирая собственные очертания памяти. Орфей не помнит, с чего и ради кого это всё начал: единственные знания его о самом себе прекращались на том, что всë было для какой-то безумно важной вещи. Может, даже, для кого-то очень дорогого. В конечном итоге, всë, что теперь знал и помнил писатель – человеческая реакция непредсказуема и воистину прекрасна лишь в условиях естественного начала, мира, нарушаемого внешним раздражителем. И, когда козни барона не могли пошатнуть сознание будущих героев его романов, на игровую сцену вступал тот самый рассказчик. Мир хвалил Орфея за реалистичные работы, а Орфей хвалил мир за то, что формирует таких интересных личностей, дарующих ему истинное наслаждение в хрупкости внутреннего стержня. Люди для него действительно были слабы, даже если много лет работали наëмными убийцами; ломались, как спички, все поголовно. Просто, на кого-то нужно было надавить сильнее. Фредерик стал тем самым камнем преткновения, мешающим идеальному зрелищу. Обманчиво хрупкий змей, держащийся особняком абсолютно каждого – типичный прототип антагониста, который замышляет что-то недоброе, и Орфей уже вписал его в свою новую историю о предательстве, как осознал одну-единственную вещь, ввязавшись в острую перепалку между ним и мистером Кэмпбеллом. Композитор не был таким же, как остальные. Он не такой, как грубый, неотесанный Нортон; не такой, как чересчур любопытная Алиса, напоминающая Орфею что-то до жути родное; даже не такой, как рассудительный энтомолог в их команде. Крайбург был выпадающем из сюжета персонажем, которого не вплести обратно. Он сопротивлялся, не применяя насилия, не применяя в самом деле достаточно усилий, но при этом успешно добивался всего. Мужчина сопротивлялся одним лишь своим существованием. Имея при себе оружие и зная, что в самом деле творится в поместье, он ни разу не использовал его; обманчиво спокойный, будто назло Орфею, Фредерик прятал свои правдивые эмоции, рационально разбираясь с каждой проблемой. Создав вокруг себя образ барона, господин Крайбург заставил сомневаться в действительности даже самого писателя. Орфей провёл три ночи в попытке осознать, что же с этим героем не так. И пришёл лишь к одному выводу. – Использовать людей ради того, чтобы обрести славу, – Фредерик разжал пальцы, больше не держа кулаков,– купаться в ней, а потом опять использовать тот же метод... Хотелось добавить «как вам не стыдно», но всё, что в тот момент мог издать композитор – тихое шипение, когда сильная пощечина коснулась скул уже во второй раз; Орфей был зол и раздражён, явно не желая выслушивать какие-то лекции. Хоть на лице и сияла гадкая ухмылка, в мыслях плавала непонятная тревога и растерянность от слов мужчины. Правда, искажённая сознанием, пробивалась всё глубже и глубже, заставляя мозг принимать её и активировать множество неприятных моментов, блокированных памятью. – В конце концов похищать человека, пытаясь отключить его с помощи наркотика. Орфей огладил собственное запястье, хмурясь и отряхивая белоснежную перчатку: ему уже приходили жалобы прачки о том, как их сложно отстирывать от грязи и крови, но что он мог поделать? В минуту, когда сердце готово выпрыгнуть из груди от переизбытка адреналина, думать об одежде – это последнее дело. Правда, последние игры совсем не приносили ему удовольствие, как бы сильно он не старался: действия людей всё повторялись, а из нового были лишь лица. Даже разговоры между ними были об одном и том же. Писатель будто получал дежавю, теряясь в воспоминаниях. А был ли он тогда известен именно как Романтист, а не как разнорабочий? Или вовсе он представился детективом?... – Ну вот, Вы даже не можете выслушать мои претензии. – Фредерик хмыкнул, чувствуя, как самодовольно барон смотрит на его растрёпанные волосы и начавший наливаться синяк на бледной коже, – разве это хорошие условия для человека, что поставляет Вам сюжет Вашего нового бестселлера? – Слишком много на себя берëте, – Орфей потерялся в смешке, качая головой и брезгливо обхватывая чужое лицо лишь кончиками пальцев. – Мистер Крайбург, вы бесполезны в этой игре. Можете лишь быть красивым лицом на фоне других талантов. Мужчина судорожно выдохнул, чувствуя, как же больно разрезает его сознание одно лишь упоминание о бесполезности. Он знал. Лучше, чем другие – иногда они даже и не замечали, что смотрят исключительно на приятные черты лица, роняя восхищения его природным данным, а не кропотливой работе и отдаче души в стезю, старательно отвергающую её с самого детства. – Но разве читателям интересно будет наблюдать за очередными скучными повторениями одного и того же? Они уже видели, как травмированный мальчик жестоко расправляется со своими союзниками. Орфей молчаливо прищурился, сжимая подбородок сильнее и дëргая вверх: композитор, смеющий врать, должен сначала посмотреть в глаза тому, кто владеет его жизнью сейчас. В подтверждение этой мысли, проскользнувшей в сознании барона, Фредерик поднял потерянный серый взгляд, будто бы даже не пытаясь избежать злобы в чужих глазах. А она была – яркая, горящая, медленно сжигающая всё на своём пути, начиная от эмоций и заканчивая воспоминаниями. Восприятие стирало рамки, рушило чувствительность и личности рассказчика, которые Орфей так тщательно выстраивал, ломались от одного лишь этого несчастного, безразлично-невнятного цвета. – Не имея опыта в писательстве, Вы не можете критиковать книгу- – Не являясь поваром, я имею право сказать, насколько отвратительным получилось блюдо. Не сдержавшись, писатель резко замахнулся и вновь нанёс удар: теперь уже на обычно мертвенно-бледной коже остался след от кулака, а из хрупких сосудов носа хлынула кровь; стул, к которому был крепко привязан мужчина, по инерции пошатнулся, угрожая падением как тела на нём, так и его самого. Фредерик, глотнувший красной жидкости, поморщился и готов был сплюнуть, но лишь сдержался, возвращая внимательный взгляд к чужому лицу. Раз уж мистер Орфей так желает – он послушает. Ему не сложно. – Я смотрю, Вам нравится грубить другим? – Орфей сжал худые щеки, осматривая свою работу с двух сторон: итак прекрасное лицо композитора теперь стало только краше, – почему бы не умерить свой пыл и прекратить доказывать всем свою индивидуальность? В Вас её тут как раз и нет. Крайбург молчаливо сглотнул, пытаясь восстановить дыхание после такого неприятного воздействия; ничего не получалось, из-за чего мужчина вынужден был с одышкой проворчать что-то невнятное, ловя лишь более сильную хватав на своём лице. – Если считаете себя особенным, то я спешу Вас огорчить, – писатель продолжил, игнорируя трудности с дыханием другого человека, – точно такой же самодовольный персонаж был в третьей игре, и позвольте напомнить... – Как Вы можете помнить? – Крайбург прошипел сквозь зубы, спуская руки к верëвкам и пытаясь их вновь расшатать. – Что, простите? Орфей отчасти шокированный тем, что его перебили, остановился, спуская с лица ту самую едкую ухмылку. – Как Вы можете помнить, если вместо вас был «он»? – Фредерик откашлялся, вырывая собственное лицо из хватки рук в белых перчатках. Он знал, что поставил барона в ступор, знал, что к такому вопросу ни его мозг, ни сам новеллист не были бы никогда готовы; кто вообще мог знать о том, что Орфей использует, как и в своих произведениях, так и на этой ужасающе жестокой сцене, десяток совершенно различных псевдонимов и личностей? Ну, Фредерик мог. Человек, читающий работы не через строки – мог. Личность, выбранная для участия в эксперименте и анализирующая поведение – могла. И, получив приглашение, композитор не думал долго. Его звала не любовь к писателю, не обещанное вознаграждение, не возможность найти новые связи – его звало лишь дрожащее чувство внутри разбитой души, требующей какого-то логического завершения. Он пытался закрыть эту глубокую дыру многим, но лишь нахождение здесь помогло ей чуть-чуть, но завязаться обратно. Возможно, тут ему на руку и сыграла его излишняя отстранённость; он был в действительности тем самым читателем наяву, в очередной раз слыша разговор двух особ за стенкой, снова узнавая о подозрительных совпадениях и неожиданностях. Мнимый наблюдатель, не имеющий действительной сюжетной важности – вот кем и был мистер Крайбург в этой печальной комедии. А может, это была весёлая трагедия? Ведь каждый здесь так много смеялся и шутил, неумело скрывая от чужих глаз внутреннее беспокойство и страх. Орфей отчаялся в том, чтобы вытягивать эти чувства из них наружу. Всё это было, было и повторялось, но почему-то даже сам писатель не замечал, как сюжеты один за другим перевирают друг друга, а слава с каждой работой всё сильнее утихает, в конце концов готовясь кануть в лету. Может, именно поэтому он сейчас сидел здесь, связанный, в неизвестном, забытом Богом месте. Поэтому Орфей схватил его за горло и сжал так, что кислород и вовсе перестал поступать к лёгким? – Откуда ты знаешь? – Писатель нервно дёрнулся, стискивая чужую шею в своих руках ещё сильнее; он еле удержался от того, чтобы опрокинуть стул и начать пинать итак уставшее от такой физической нагрузки тело. В нём будто проснулся маленький мальчик, которого обидели злым словом... такой же истеричный и алчный, какими зачастую бывают дети. – Откуда ты можешь всё это знать? Почему ты ведешь себя как кто-то, кто уже участвовал в играх сотни раз? Орфей даже отбросил все правила вежливости: на его глазах, в его разуме и из его рук рушилось всё, что создавалось годами. Правда, объяснить, что всё творилось из-за одного лишь самого писателя было практически непостижимым, поэтому Фредерик лишь молчаливо ждал, пока наваждение пройдёт с чужих мыслей. Пройдёт ли вовсе - совершенно другой вопрос. Впрочем, он подождёт столько, сколько потребуется: спешить ему некуда, да и, что уж скрывать, не к кому. – Не молчи, – новеллист раздражённо сжал бледные щëки, до боли растягивая мягкую кожу в попытке изобразить улыбку на таком вечно хмуром лице. Видел ли он хоть раз композитора улыбающимся?... – Покажи, наконец, хоть одну настоящую эмоцию. Потухшие серые глаза даже не дëрнулись, когда его заставили вернуть взгляд обратно и сфокусироваться на том, о чëм так встревоженно говорил мужчина. Нечего отнекиваться – Фредерик действительно умело скрывал все свои намерения и чувства, теряясь на общем фоне и раздражая барона; ему нужны были ответы на личные вопросы, а Орфею нужна была реакция. Не получив своего, он не отдаст другому свою часть договора. Возможно, эгоистично, но разве договорами запрещено? А если так... что-ж, тогда мистер писатель нарушил собственные правила уже который раз. – Да что ты за человек такой?! – Орфей ужаснулся, встряхивая композитора за воротник и заставляя подать признаки возвращения в реальность из своих глубоких мыслей. Писатель не мог его прочитать. Не мог заставить даже физическим способом проявить хоть какую-то эмоцию – он не мог его сломать. Фредерик не был такой же игрушкой, как другие: его глаза были опустошенно-умны, в отличие от пластиковых пуговиц; голова была наполнена сознанием, а не мягкой ватой. Он не был куклой. И, как бы сильно Орфей бы ни злился, не пытался затмить разум и сделать таким же, как остальные, ничего не получится. Тихий, излишне спокойный голос композитора прервал гневную тираду барона: – Уже сломанный.