Покаяние

"Это какие-то неправильные ваньяр", — первым сказал Маглор. Сказал, разумеется, не вслух, потому что рты им заткнули вскоре после того как бросили в пыль к ногам Эонвэ. Маэдрос не мог с ним согласиться. Ваньяр были самые что ни на есть правильные, правильнее некуда. В своей избыточной правильности они вполне наглядно объяснили, что двум убийцам родичей лучше как следует раскаяться, прежде чем они предстанут перед судом Валар. Чтобы попытки к бегству не отвлекали убийц от раскаяния, добрые стражи связали им руки за спиной. Маглору здесь повезло больше, ему связали только запястья. С Маэдросом это по понятным причинам не прошло бы, и теперь верёвка больно врезалась на сгибах локтей. Любая попытка ослабить путы приводила к тому, что по нервам словно пускали жидкий огонь. — Даже верёвки жгут ваши нечистые руки, — печально сказала им ваниарская дева, прежде чем пинком между лопаток отправить обоих лицом в пыль. Маэдрос успел подумать, из какого странного материала её доспехи — их матовый блеск совсем не походил на металл. И ещё ему пришло в голову, что раньше он никогда не замечал за ваньяр такой любви к шипам. Потом щёлкнул, рассекая воздух, длинный кнут, и лишние мысли улетучились из головы, оставляя его в объятиях боли. Хотя казалось, что кончик кнута едва касается кожи, даже не рассекая её, каждое его прикосновение играло на нервах целую симфонию боли. По сравнению с ней боль от Сильмарилла в обожжённой ладони показалась не такой уж страшной. Возможно, не стоило возвращаться, мелькнула и тут же померкла малодушная мысль. Возможно, его раскаяние было недостаточно искренним. Возможно, он ещё не готов предстать перед судом. Потом эти мысли исчезли, как и прошлые, потому что очень сложно размышлять о чём-то, когда тело ежесекундно словно пронзают тысячей раскалённых спиц. Так что Маглор ошибался. Ваньяр были очень правильные. По сравнению с ними Моргот казался дилетантом, а значит, воинство Эонвэ наставляли силы, более могущественные, чем он. Конечно же, их отправили на корабль в цепях, но цепи, по крайней мере, были просто цепями. Они не обжигали и не жалили, только висели мёртвым грузом. Цепи можно было стерпеть. Вынести унижение было сложнее. Но выбора уже не оставалось. Во второй раз Эонвэ их не отпустит. Возможно, он и в первый раз отпустил только потому, что знал: они вернутся. “Как думаешь, наше раскаяние уже признали достаточным, или они придумают что-то ещё?” — спросил Маглор, всё так же не разжимая губ. Его взгляд был устремлён куда-то в пространство, плечи поникли под тяжестью цепей. Он выглядел опустошённым. Это ведь была его идея — вернуться, когда ясно стало, что камни их отвергли. Вернуться и искренне раскаяться в содеянном. Может быть, это смягчит их участь, говорил он. Может быть, их даже простят? Когда-нибудь. Когда они понесут заслуженное наказание. И Маэдрос согласился. Ради брата. Ради того, чтобы собственными руками не гасить в его сердце последнюю искру надежды. Тогда это почти казалось возможным. Похожим на выход там, где выхода быть не может. Когда их не убили сразу, у Маэдроса на долю секунды даже забрезжила надежда, что брат может оказаться прав. Призрак надежды. Мимолётный проблеск. Она погасла с первым ударом в спину, когда он рухнул лицом в пыль, когда память услужливо подсказала, какие разговоры начинаются с подобного приветствия. С первым ударом кнута он уверился окончательно. Их не простят. Но и не казнят. Будет хуже, намного хуже. И бежать, даже будь побег возможным, было теперь некуда. Единственным путём отступления остались Залы Мандоса — просто чуть более короткий путь в руки своих палачей. Но Маглор ещё надеялся. Сомневался, но всё-таки надеялся. В конце концов, говорил он, мы были к этому готовы. Мы понимали, что раскаяние не будет простым, что будет больно, очень больно. Он, кажется, не представлял, насколько. Маэдрос наивно полагал, что представляет. Он пересмотрел своё мнение. “Я думаю, сложно придумать что-то хуже”, — ответил он. Это была правда. Также правдой было и то, что он не сомневался: при всех сложностях воины Эонвэ изыщут ещё немало способов причинить боль. Но этой правды он брату уже не открыл. Идти было тяжело, но вес цепей казался меньшим из зол. Всё тело по-прежнему горело после кнута, отвечая на каждое движение болью, как от удара ножом. Однако кнут так и не оставил следов на коже, кроме самых чувствительных мест, и там они выглядели как ожоги. Маэдрос считал, что он отделался легче брата. Он привык к боли. К тому же, после обжигающих верёвок правую руку он не чувствовал до сих пор. Эонвэ лишь один раз заглянул проверить, как идёт процесс покаяния убийц родичей. Он казался заинтересованным, когда взял Маэдроса за подбородок, принуждая поднять голову. — Этот не кричит, господин, — сказала ему дева, которая держала кнут. Кнут вился и изгибался в её руках, словно живая змея, даже когда она не двигалась. — Интересно, — пробормотал тот, рассматривая Маэдроса. Потом отпустил, позволив ему уронить тяжёлую голову на грудь, и резко обернулся. Чёрные перья с его крыльев мазнули не раскаявшегося убийцу по щеке. — Этих двоих — в мои покои на борту, — велел он. — Я сам займусь их… Как они это называют? — Покаяние, господин. — Покаянием, — Эонвэ тонко улыбнулся, и назвать эту улыбку приятной было бы сложно. — Мы хорошо развлечёмся. Удивительно, какими стойкими бывают эти любители совокупляться с ящерами. Его мечтательный взгляд вдруг сделался колючим, когда он посмотрел на ваниэ. — Если ты хоть попробуешь тронуть… Дева низко поклонилась, золотые волосы упали на её лицо, скрывая его выражение. — Хорошо, — сказал Эонвэ. — Встретимся на корабле. Маэдрос благодарил Эру за то, что Маглор слишком плохо сознавал окружающее, чтобы увидеть эту сцену целиком. А, увидев, понять её смысл. Они оказались в ловушке, из которой не было выхода. Во второй раз из Валинора не сбежать на кораблях тэлери. Но… Но если бежать, не дожидаясь прибытия в Валинор? Ведь корабли — вот они. Но с кораблём не управиться в, — тут он позволил себе мрачную усмешку, — три руки. В конце концов, могло ли стать хуже? Их руки уже были по локоть в крови родичей. Они уже не раскаивались — по крайней мере, не раскаивались достаточно, чтобы безропотно принять свою участь. Может быть, в этом и состояла суть покаяния, но тогда Маэдрос вынужден был признать, что для него оно невозможно. И его мысли, разрывая оцепенение, вызванное тупой болью, вновь и вновь возвращались к побегу. И к кораблям. А потом он увидел эти корабли. Понимание, как много они пропустили за время своей жизни в Эндорэ, нахлынуло тёмной волной. Не только доспехи ваниар из сияющей стали успели превратиться во что-то, похожее на кость. Не только сверкающие прямые клинки превратились в изогнутые из тёмного металла, а луки — в стреляющие острыми кристаллами стреломёты. Корабли тоже разительно изменились. Они больше не напоминали белых лебедей. Они походили на острые зазубренные клинки, рассекающие пространство. И они уже не плавали по воде. Нет, эти корабли бороздили небо. Они опустились с небес прямо за лагерем, и тогда Маэдросу стало немного понятнее, как Сильмарилл оказался среди звёзд. Но это уже не имело никакого значения. С появлением небесных кораблей растаяла последняя надежда на побег.