Шут

— Не родным же. Слова виснут в воздухе, брошенные в отражение. Зеркальце на комоде размером с его ладошку, виден лишь кусок лица с глазом, с темным пятном под ним, замученное веко. Контур носа, поворот головы — обрывающаяся губа. А полностью в зеркальную гладь не вмещается. Рядом цветастый колпак скомороха. Несколько ярких торчащих концов с колокольчиками; Лини, когда его в первый раз надел, звенел и звенел, похожий на школьный звонок или будильник. Вырывал из сна. На сколоченной к выпускному вечеру сцене он стоял под аркой из надутых шаров, с гордостью принимая титул Шута школы. Единогласное решение. Едва ли нашлось бы иное имя в ящике для анонимного голосования. Он взбежал на сцену под ревущую музыку и раскинул руки под свист и аплодисменты, когда девчонка с золотистой короной в запутанных волосах, тем же голосованием обозванная королевой бала, натянула на него шутовской колпак. Очередная выходка — их страстный поцелуй под софитами и толпой, заглушившей возгласами колонки. Фремине тогда поднял голову в темный мерцающий потолок. Ледяными пальцами пытался закрыть глаза. Или вытереть. Или выдавить. Рев выпускного обрывается. То ли логичное завершение, то ли пробел в памяти, то ли кто-то выкрутил звук на минимум — нет особой разницы; двор, вечер, эти колокольчики бегут за ним, настигая со спины в крепкий захват, и просят остаться. И они стоят вдвоем в воротах школы. За звоном нелепой шапки Лини не слышны его извинения. Да, не родным. На уголок зеркала налеплена фотография, где Лини, обнимая Линетт, треплет Фремине по макушке, и втроем они какие-то не взрослые и радостные. Чуть шкрябает ногтем: нет, клей высох за столько лет, не отодрать. Да и не хотелось. Просто проверил. А еще у него в столовой кто-то сидел на коленях, непонятно по короткой прическе, девочка или мальчик. Фремине не всматривался: развернулся и ушел, не сделав дальше шага за порог широкой арки. Фремине вообще не знает всех этих людей, он не общался ни с кем, кроме брата, сестры и рыбок в коридорном аквариуме. Вмонтированном в стену, развлекающим только младшеклассников или тех, кому не к кому прибиться на перемене, потому что их старший брат с кем-то обжимается на скамейке в шумной компании. Никто с задорным, солнечным, светящимся Лини не хотел отношений — из-за того, как тот светится. Как солнечный зайчик. Кажется, зеркало даже не двинул, а он уже на другой стене, а он уже скачет по потолку, а он уже под ногами, словно накидывает лассо на лодыжки, затягивает и заставляет упасть. Фремине. Не может. Встать. Отблеск солнца светит ему на радужку, лицо Лини заслоняет солнечный диск. Крышка зеркальца хлопает, и глаза больше не выжигает. Лини что-то бормочет и с тихим смехом целует холодный лоб. Это тепло так. (Потом с кем-то сосется в туалете ну это по слухам). (А еще сосется в кабинете это не по слухам а Фремине хочет глаза себе ручкой выколоть). (Фу). — Мне холодно. Забравшийся к нему в постель Лини с босыми ступнями лезет под одеяло, укладывается на ту же подушку, лбом прижимаясь ко лбу, и взятую в свою ладонь подносит к губам. Дыханием греет костяшки. — Даже так? — голос тише, тише — медовый, елейно стекающий на их сжатые руки, пробивающийся через волну поцелуев, скользящих до запястья от ногтей и обратно. — Все так же холодно, милый Фремине? И расплетает руки, чтобы теперь греть дыханием бледные губы. Это было до того, как звук захлопнувшегося шкафчика напугал его одноклассников. Лини был где-то там, в другом крыле, а Фремине — на лестнице, со второго этажа бегущей вниз, а еще на пороге школы, а еще за ее пределами; а еще в классе кого-то не досчитались. А еще от ученика на последней парте торчали только уложенные платиновые волосы: лицо, спрятанное в ладонях, не поднималось до конца дня. «Как брата». «Я люблю тебя как брата». Солнечный диск вращается, разгоняясь, как двигатель страшной машины, и блики под веками слепят. До того, как узнать, что любить можно еще многих, он получил поцелуй под солнцем в ключицу, в верхний уголок щеки и в край ушной раковины. И ладонь, развернувшую к себе голову, когда Лини лег на траву рядом. У Фремине не было родных братьев. Откуда ему знать, как это делается? Язык во рту брата, видимо, значит не то же самое, что язык во рту романтического интереса или полового партнера. Но он же Линетт не целует. В зеркальце — мокрая щека, раскрасневшийся от трения нос, отдышка: так разомкнут рот. Неаккуратным движением локтя Фремине задевает чертовы колокольчики на колпаке, и их звон уносит под мерцающий потолок выпускного, в поломку, в рухнувший груз внутри живота и сузившееся пространство, сжатое до деревянных нависших балок, а еще до бегущих шагов и объятия со спины. И чему из воспоминаний верить? Фремине верит капельнице. Рыбка забилась в ракушку и тонет. Рыбка тонет, хотя вода — единственная пригодная для нее среда. Царапками по стеклу аквариума Фремине мог бы вырезать ей путь наружу, но ведь она умрет так. А еще Лини бережно поднял его руки, в огромной постели казавшиеся крохотными, и продел в рукава своей футболки, распрямил ее по тощему туловищу и напал с поцелуем, повалив в ворох одеяла, подушек, сбившейся за ночь простыни. Между его бедрами тепло. А еще в больничной палате простыня и одеяло такие же белые. Фремине вздыхает устало и отворачивается к окну. — А что еще было? С босыми ногами на его постели теперь Линетт, но она не пытается ни справиться с пуговицами на его рубашке, ни вгрызться в затылок, ни ладонью, уложенной на внутреннюю поверхность бедра, скользнуть вверх, ни опустить комментарий про дрожащий живот, развратный настолько, что трястись начинает все тело, ни сказать ерунды вроде «я люблю тебя больше» и заткнуть поцелуем стон. Она укладывает понурую макушку к себе на плечо и вцепляется взглядом в загибающиеся пальцы, которыми Фремине отвечает на ее вопрос, перечисляя несколько последних лет своей жизни в бессвязных строчках. Что-то вроде «целовал» и «в губы» и «на колени» и «ласково» и «не больно» и «очень» и «больно». Вот он вернется домой, а увидит разбитое зеркало. И скулящий ком под ногами. Он пытается обнять его в больничной палате. Он пытается обнять его в больничной палате.