Why’d you only call me when you’re high?

Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине.

— Extrêmement! В горячем порыве дверь наносит точный удар стене, тут же отлетая обратно в желании захлопнуться прямо перед носом следующего входящего. Но длинные пальцы ловко и не спеша касаются дерева, не давая этому случиться. Пьер в несколько шагов преодолевает просторную гостиную номера. Что-то бурчит себе под нос, останавливается около камина, после чего снова начинает пересекать комнату в только ему известном замысле. — Ничего. — громко выдыхает, снова останавливаясь теперь уже около длинного стеллажа, немного перекатывается на пятках и иронично усмехается. — Она обойдёт тебя снова. Ещё будет время. Пьер продолжает своё движение по комнате, не обращая внимания на следом вошедшую фигуру. Та вальяжно и властно, словно гордая кошка после охоты с, очевидно, удачным результатом в силу своего опыта, почти бесшумно приближается к низкому журнальному столику. — Ты каждый раз повторяешь мне эту мысль. — губы Уильяма растягиваются в победной ухмылке. Однако полный вкус выигрыша слабо ощущается на языке, поскольку такой результат давно привычен и неоспорим. — Иногда ты так наивен, что даже становится тебя жаль. — Не ври себе. Кому угодно может стать жаль, но только не тебе. И Пьер насмешливо хмыкает. Не сказать, что их диалог сейчас имел вообще какой-то смысл. Одно и то же. Всё как скорее твёрдая привычка, традиция. До слуха доносится выразительный хлопок бутылочной пробки, после чего сразу следует тихий плеск дурманящей жидкости в бокале. Уильям, как истинный джентльмен, не может не уделить внимание своему собеседнику, так что почтительно заполняет и второй бокал. — За «Темзу». — не дожидается отдачи француза, сразу соприкасается губами с вином. Его организация должна быть такой. «Темза» должна иметь лидирующую, доминантную позицию, всё чаще его убеждения подтверждаются: конкуренты Уильяму не соперники. Его люди выполняют свою работу на высшем уровне. — «Сена» совсем расслабилась… — тихо бурчит сам себе под нос Пьер, трëт переносицу, после чего произносит уже немного громче, — Но ты не списывай её со счётов, Уильям. Сам понимаешь, «Сена» так просто не сдастся. Оба помнят, как не было им равных. Ожесточённая борьба, давняя конкуренция, две сильнейшие организации. Здесь в принципе нельзя быть слабой — в этой игре такие игроки долго не живут. «Сена» ликовала, когда удавалось обойти циничную, высокомерную «Темзу». Но та не успокоится — всё только подкрепляло в ней цель доминировать, быть ведущей, держать всех на коротком поводке. Какой лидер — такая и организации, собственно. Сколько лет «Сена» живёт мыслью отомстить за все те «эффективные средства», которыми Уильям вырывал себе победу. Последние года Пьер дошёл до состояния, когда очередное гордое ликование «Темзы» больше не заставляет рвать на себе волосы, а всё больше вызывает ледяное равнодушие к попытке оскорбить «Сену», вознестись над ней. И тем не менее, Пьер до сих пор, может и глупо, но верит в отмщение. Сложив руки в карманы, он через панорамное окно осматривает улицу. — Даже не притронешься? — расположившись в кресле и закинув одну ногу на другую, Уильям покручивает в руках бокал, иногда наблюдая за перекатами бордовых волн, смотрит на фигуру у окна и взглядом указывает ей на столик. Но эта фигура сегодня ведёт себя отстранённо. Она бросает взгляд на бокал Уильяма, после чего разворачивается и направляется в сторону выхода.

***

Тонкие полосы света от уличных фонарей пронизывают всё ту же тёмную гостиную. Ночь обрушивается на неё быстро и тяжело, заставляя отпустить разум, согнать маски, безвольно открыться перед декоративным камином и панорамным окном. Глаза ноют от недостатка сна, но если было б так легко — просто взять и заснуть, то они бы давно получили желаемое. Такие простые человеческие потребности Уильяму давно стали чужды, будто он обособился от этого мира вовсе. На дне плотного стакана в подрагивающих пальцах плещет тëмно-янтарная крепкая жидкость. То, что его в последнее время тянет на коньяк, Уильям считает неудивительным и охотно игнорирует шëпотки давних принципов на подкорке сознания. Всё слабее с каждым днём его выдержка. Уильям мысленно бьёт себя по лицу, заставляя собраться. Как бы под действием алкоголя он в реальности себя не ударил. Полный бред получится. Впереди крупное дело и, возможно, большие деньги, если дать хоть каплю слабины — полетит всё, в том числе и авторитет. А это главное. К тому же, теряя бдительность, теряешь контроль над всем. Ему нельзя даже слегка расслабить нить, отвернуться на секунду — всё большая ошибка. Хотя, пожалуй, самое страшное — потерять контроль над собой. Это всё алкоголь. Он томительно долго сжимает в пальцах телефон. Он, злобно фыркнув, без проблем отыскивает нужный контакт. Приседает на край кресла, всматривается помутневшим взглядом в надпись на экране. Слушает продолжительные, нервирующие, громкие гудки. За что они такие мучительные? И когда он успел приучить себя так раскисать? — Кому звоним? — сладкий тон из дали комнаты заставляет от неожиданности вздрогнуть. Точно, совсем алкоголь Уильяма развязывает. Какая слабость. Он опускает стакан на столик и пренебрежительно отодвигает его подальше. Пьер выплывает из темноты, тонкий луч фонаря падает на его лицо, просачивается сквозь растрепанные пряди, открывает Уильяму хитрую ухмылку. Уильям спешно отворачивается. Не нужно ему видеть такую картину, не сейчас. Он себе не властен. Де Сенье плавно передвигается вдоль стеллажа, не сводя глаз с сгорбленной, помятой фигуры на кресле, что, о Боги, для неё совершенно неприемлемо. Забавно. Настала очередь Пьера быть выжидающим хищником. Телефон давно сам сбросил звонок по причине долгого ожидания ответа, Уильям и его откидывает на кресло. Всё кажется таким нелепым. Пьер останавливается, облокачивается спиной о стеллаж, поджимая одну ногу. Уильям каждой клеточкой чувствует на себе пронзительные лазурные глаза. И только Пьер видел и видит его в таком состоянии. Больше никто на земле. — Почему ты звонишь мне, только когда ты пьян? Вопрос разносится эхом по тёмной полупустой комнате, хотя звучал не громко. Уильям напряжённо всматривается в отблески фонаря на улице, пытаясь вернуть свой разум в строй, чтобы снова смотреть на всё хладнокровно, снова испытывать в меру необходимое равнодушие. Ведь он догадывается, что прозвучит следующим. — Ты ведь знаешь, что там тебе больше никто никогда не ответит. «…это убийство поразило узкие круги…» В ответ раздаётся только тихий хруст костяшек. Уильям до невозможности нервно и импульсивно заламывает пальцы, не сводя взгляда с яркого пятна фонаря. Чувствует, как в миг его сковывает напряжение, комната начинает давить, сужаться, сокрушающая информация невольно проноситься в памяти. Это всё коньяк. Это всё коньяк. «… являющийся главой организации «Сена» по предварительным данным…» Уильям никогда не позволял себе такую слабость. Ничто не могло его заставить судорожно бегать глазами по строчкам, заламывать себе пальцы, вздрагивать, так плотно и безмерно подружиться с алкоголем! Он вскакивает, хватая стакан и снова поворачиваясь к окну. У самых краёв плотного стекла возле губ небрежно шипит: — Пьяное чудовище. — Я к тебе, и когда ты трезв, прихожу. Пьер тем временем обходит низких столик. — Ведь с тобой вместе неделю назад мы обыграли «Эльбу». А ещё я подсказал тебе то, что ты не знал о «Тибре». Не было такого, чтобы Уильям не был о чём-то в курсе. А тут он и правда не знал. Парадокс. — Мой бокал… — Пьер хмыкает, проводит кончиками пальцев по стеклу вчерашнего бокала с вином. Не убрал. Налил и не убрал. Внимание привлекает стук настенных часов. Пьер поднимает голову, всматривается в стрелки. — Уже три ночи, mon cher. А у тебя рано утром совещание. Завязывал бы с этим. — имеет ввиду алкоголь на столике. «…кто и что могли стать причиной неожиданной смерти французского лидера…» Уильям жмурится. «… сделавших это найти невозможно…» А Уильям нашёл. Нашёл каждого, подключил все связи, перевернул всю страну, вытянул каждую тварь из самых недоступных уголков и заставил их возжелать обыкновенной смерти. Но что это изменит? Пьер уже шутил, что Уильям бесится потому, что не убил его сам. Но как? Когда-то Уильям и правда этого желал и даже делал попытки. Но сейчас это бы означало потерю всего смысла существования. Нет. Исключено. Зачем тогда Уильяму вести игру дальше? — Одного я не могу понять, Уильям… — Пьер расхаживает по комнате дальше за спиной Уильяма. — Зачем ты тешишься над моей несчастной «Сеной»? Организация «Сена» оперативно заменила верхушку со смерти лидера. И новый далеко не блещет умом, так что Уильяму сейчас не составит никакого труда подмять «Сену» под себя. Присоединить. Как он давно хотел. Чем он часто угрожал Пьеру. Но он этого не делает. Ведь это означает осознать, навсегда признать, что Пьера нет. Пьера. Больше. Нет. Новая «Сена» поступает глупо и наивно, по-детски, не умело, так, как никогда бы не поступил Пьер! С ними играть просто смешно. Но он не захватит «Сену». Он будет дальше с ней соперничать, ведь так создаётся хоть какое-то фантомное ощущение, что Пьер есть, и это он с ним конкурирует. Иначе кто сейчас расхаживает по его гостиной? Уильям будет продолжать наливать два бокала вина. — Последние месяцы ты пьешь по вечерам и чаще разговариваешь со мной на французском… — тихо и задумчиво подмечает Пьер. Уильям принципиально всегда говорил с ним на своём английском. А ещё не удаляет его номер, по пьяне привычно звонит на него, ведь трезвым такими глупостями не занимался бы, заказывает вместе с чаем его любимый латте и на сборах глав ищет француза глазами. И на всё это никогда не сможет ответить, зачем. И сокрушенно сидит, потягивая из стакана алкоголь. — Не уйдёшь. Утверждение. Пьер не уйдёт, никогда его не покинет. Будет дальше расхаживать по комнате, сидеть на стуле в дальнего углу напротив кровати по утрам, нависать за плечом над бумагами на письменном столе и лёгким холодный ветерком невесомо проходит костяшками пальцев по щеке. — Не уйду. Пьер, наконец, с лёгкой улыбкой на губах приближается к сидящему Уильяму. Опирает руки по обе стороны кресла, наклоняется медленно и так низко, что Уильям сталкивается с знакомыми синими омутами. С родной точечкой кожного пигмента под правым глазом. Наблюдает, как образуются лёгкие складки у основания глаз из-за прищура и улыбки. Пьер, смотря Уильяму в глаза, с твёрдой уверенностью мурлычет: — И ведь тебя это устраивает. И Уильяма это устраивает.