Расскажи мне про Австралию

в бедном квартале

прислонившись к желтой стене

играл на гитаре патчанку Ману Чао

он просыпался так часто от холода

ведь снега уже тысячу лет

заносили его северный город

♫ Alai Oli — Про Ману Чао

      Утро наступило внезапной вспышкой жидкого золота, заставляя зажмуриться даже сквозь опущенные веки. Воздух благоухал нагретой океанской солью из залива и ментоловой нотой эвкалиптов. Казалось, все птицы континента собрались в их саду, чтобы устроить безумный джем-сейшн: громче всех, заглушая мелодичный щебет мелких попугайчиков, верещали какаду. Где-то вдалеке, словно издеваясь над попытками поспать подольше, заливалась демоническим хохотом кукабара.       Птицы орали так, будто делили наследство, и спать под этот аккомпанемент было решительно невозможно.       Найроби повернулась на бок. Вторая кровать стояла в паре метров, разделенная полосой пушистого ковра, которая сейчас казалась демаркационной линией.       Берлин спал.       Осторожно, стараясь не скрипнуть матрасом, Агата села и спустила ноги на пол.       Ну а что? Можно же просто посмотреть. Если он проснется — она скажет, что пошла открывать окно. Или закрывать. Или что птица в стекло врезалась, а она испугалась.       Бесшумно приблизившись, Агата остановилась у изножья его кровати.       Без привычной маски ироничного превосходства Андрес выглядел… иначе. Одеяло сползло до пояса, открывая острые ключицы и впалый живот. Тень от ресниц ложилась на скулы, губы были расслаблены, он казался моложе и как-то беззащитнее, если это слово вообще было применимо к человеку, который может играть в рулетку с собственной смертью. Солнечный луч медленно полз по его плечу, подсвечивая мелкие шрамы.       Это было чертово saudade — тоска по человеку, который стоит прямо перед тобой, но которого ты можешь потерять в любую секунду. Либо его заберет болезнь, либо эти проклятые таблетки сотрут его личность, оставив вместо остроумного мерзавца пустую оболочку с его лицом.       Ей ужасно захотелось протянуть руку и убрать с его лба прядь волос. Просто коснуться и проверить — настоящий ли он? Теплый?       Вдруг Андрес нахмурился во сне. Агата замерла, готовая в любую секунду выдать тираду про чертовых попугаев, которые спать не дают, но он не проснулся — только рука поверх одеяла дернулась, будто он пытался что-то поймать.       Она резко развернулась и действительно направилась к окну, резко дернув за ручку. В комнату ворвался горячий воздух и еще более громкий вопль кукабары.       — Доброе утро, миледи, — раздался за спиной хриплый и прокуренный со сна голос.       Агата вздрогнула и обернулась.       Берлин приподнялся на локтях, щурясь от света, и на его губах медленно расцвела невыносимо самодовольная улыбка.       — И долго ты на меня смотрела? — спросил он.       — Ты дрыхнешь, как сурок в анабиозе, — Найроби даже бровью не повела. — Я проверяла, живой ты, или таблетки подействовали слишком радикально.       Вставать Андрес не спешил — закинул руки за голову и рассматривал ее, растрепанную, в кружевном пеньюаре, на фоне пылающего окна. Свет просвечивал тонкую ткань, и во рту у него пересохло вовсе не от утренней жажды.       — И как? — он приподнял бровь.       — Живой, — Найроби повела плечом. — Пока что.       Он медленно сел на край кровати. Мускулы на спине перекатились под кожей — живые, сильные, ни капли не похожие на атрофированные ткани умирающего.       — Иди в душ, — Найроби резко отвернулась, хватая свое полотенце. — И не забудь про завтрак. Раз уж мы заперты в этом золотом вольере, я требую сервиса.       — Будет тебе сервис, mi alma, — Андрес встал, намеренно проходя совсем близко, так что она почувствовала жар его тела. — Только сначала… лекарство.       Агата тут же уставилась на него во все глаза. Он подошел к тумбочке, двумя пальцами взял с блюдца белую таблетку, подбросил в воздух и поймал ртом — театрально, как фокусник, и запил водой из графина, не отрывая взгляда от Найроби.       — Пятый день, — проговорил Берлин, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Я все еще помню твое имя. И то, как ты выглядишь в этом… недоразумении из шелка.       — Это пеньюар, неуч, — бросила она уже из дверей ванной.       — Это провокация, — поправил он тише, когда дверь захлопнулась.       Через десять минут из кухни доносилось бодрое шкворчание масла. Берлин решил не изменять экзотике — в холодильнике дожидались своего часа хвосты лобстеров. Если уж сходить с ума и терять память, то стоило делать это красиво, с привкусом дорогих морепродуктов и под крики сумасшедших птиц.       Однако идиллия длилась недолго — стоило Найроби выйти из душа, обмотанной полотенцем, как внизу что-то оглушительно бабахнуло, а затем раздался звук льющейся воды. Много воды.       — Андрес! — закричала она, выбегая на лестницу. — Ты что там, бассейн в гостиную переносишь?!       — Полив! — донесся его голос откуда-то со двора. — Эта чертова австралийская техника решила, что нам пора принять душ всем домом!       Агата выскочила на террасу. Из земли посреди идеально подстриженного газона били гейзеры. Один из распылителей заклинило, и он с частотой пулемета поливал панорамные окна гостиной, а второй — прицельно бил в сторону гриля, где Берлин пытался спасти лобстеров, прикрываясь крышкой от кастрюли как щитом.       — Выключи его! — завопила Найроби, уворачиваясь от брызг.       — Где?! — Берлин попытался найти рычаг в кустах эвкалипта. — Тут все на сенсорах! Кажется, я наступил на датчик…       Еще одна форсунка сработала у ног Агаты, обдав ее ледяным фонтаном с ног до головы. Полотенце мгновенно потяжелело и начало сползать.       — Матерь Божья! — рыкнула она, цепляясь в ткань.       Берлин обернулся, увидел ее — мокрую, злую и полуобнаженную — и внезапно расхохотался. Громко, искренне, запрокинув голову к яркому небу.       — Заткнись и помоги мне! — она бросилась к нему через газон, скользя по мокрой траве, но не удержала равновесие и влетела в его объятия. Берлин подхватил ее, прижимая к себе. Вода стекала с его волос, руки легли на талию, удерживая полотенце, которое и так держалось на честном слове.       Смех оборвался мгновенно. Глаза Андреса потемнели, и по спине Агаты пробежали мурашки — это было слишком… близко. Слишком, черт возьми, горячо.       — Помочь? — прошептал он. — С удовольствием.       Уголком глаза Найроби заметила, что за забором у соседской виллы замер Стэн с чашкой кофе в руке.       — Соседи, — прошипела она в губы Берлину. — Играй роль, идиот.       Берлин мельком глянул в сторону Стэна и не нашел ничего лучше, чем сильнее прижать Найроби к себе и звонко поцеловать в мокрый нос.       — Доброе утро, Стэн! — крикнул он, не выпуская Агату. — Техника — дерьмо, зато жена — золото!       Стэн весело отсалютовал им чашкой.       — Так и знал, что вы — огонь! Эбби! Иди посмотри, наши испанцы опять жгут!       — Если ты сейчас же не отпустишь меня в дом, — прошептала Найроби, чувствуя, что его рука медленно скользит ниже, к бедрам, — я правда выстрелю тебе в ногу. И плевать, что соседи подумают.       — Сначала лобстеры, — Берлин нехотя разжал руки, но на секунду задержал пальцы на ее ключице. — Иди переодевайся, пока я не забыл, что я — джентльмен.       Агата почти бегом скрылась в доме. Идиотизм зашкаливал: сначала ее поймали за подглядыванием, теперь эта вода, эти соседи и это… это! Когда Берлин прижал ее к себе — мокрый, горячий, пахнущий солью и каким-то дорогим мылом — тысячи мелких искр пробежали под ребрами, и на долю секунды ей не хотелось вырываться — хотелось, чтобы этот дурацкий полив никогда не выключался, а соседи ослепли.       А он даже в этот идиотский момент умудрялся выглядеть как герой какого-то порочного фильма. Почему он не мог просто упасть в грязь? Почему он был таким… таким?!       В кармане ее брошенных в спальне шорт лежал телефон, который, скорее всего, снова пиликал сообщениями от художника, но Габриэль со своим мирным мольбертом и добрыми глазами казался… пресным. Как диетическая галета рядом со стейком из крокодила. Агата жаловалась, что ей не хватало покоя, но когда этот покой предлагали, она выбирала электрический стул по имени Андрес, и черт бы с ним самим, но она начинала привыкать к нему именно тогда, когда он мог исчезнуть.       — Мудак, — прошипела она своему отражению в зеркале. — Тщеславный, невыносимый, больной мудак.       За окном снова раздался хохот кукабары, и Агате показалось, что птица смеется лично над ней.       — Кармен! — заорал Берлин снизу. — Лобстеры спасены, но им одиноко без вина! И выключи, ради Бога, этот датчик в прихожей, иначе я начну топить соседей в ответ!       Быстро приняв холодный душ, Найроби вытерлась так яростно, будто пыталась содрать с себя кожу вместе с воспоминанием о его руках. Натянула самые короткие шорты, которые смогла найти, свободную майку, под которой не было абсолютно ничего, и решительным шагом спустилась на кухню.       Берлин, уже успевший переодеться в сухие льняные брюки и расстегнутую на груди рубашку, возился у плиты. Он выглядел возмутительно спокойным, и это бесило ее больше всего.       — Если ты еще раз, — начала Агата с порога, — хоть раз прикоснешься ко мне на глазах у этих австралийских сплетников, я скормлю твои лобстеры крокодилам. Настоящим.       — Доброе утро, фурия, — он отсалютовал ей бокалом. — Я полагал, что совместный душ сближает супругов. Тем более, Стэн был в восторге. Кажется, он теперь считает меня героем-любовником, который борется со стихией ради прекрасной дамы.       — Стэн считает тебя идиотом, который не умеет пользоваться поливалкой! — Агата подошла вплотную и вырвала бокал из его руки, сделав глоток. — И я с ним согласна.       — Ты злишься не на Стэна, — прищурился Берлин, вдруг посерьезнев. — Ты злишься, потому что тебе понравилось. И потому что ты не можешь контролировать то, что происходит, когда я рядом.       Она нервно рассмеялась, ставя бокал на стол так, что вино плеснуло на скатерть.       — Ты серьезно? Ты больной эгоистичный мужик с манией величия и дырой в памяти размером с Гранд-Каньон. Все, что мне нравится — то, что через три месяца я получу свою долю и уеду отсюда на другой конец континента.       — Врешь, — тихо сказал он. — Ты боишься. Боишься, что когда я забуду, кто я такой, ты останешься одна в этом огромном доме с человеком, который не будет тебя бесить. Который будет смотреть на тебя… — он запнулся, — …как на чужую.       Агата хотела ударить его. Или уйти. Но вместо этого ткнула пальцем ему в грудь.       — Знаешь что? Ты прав. Я боюсь. Я боюсь, что когда ты все забудешь, мне придется напоминать тебе каждый божий день, какой ты мерзавец, потому что если я не буду этого делать, могу случайно подумать, что ты… человек.       — Так начни прямо сейчас, — он перехватил ее руку, прижимая ладонь к своей груди. — Напоминай мне. Каждый час. Каждую минуту. Пока я еще могу это оценить.       Вдруг ее телефон на столе завибрировал. На экране высветилось имя: Габриэль.       Берлин скосил глаза на дисплей, его лицо моментально окаменело и он отпустил ее руку так резко, будто кисть была раскаленной.       — Кажется, твой запасной вариант соскучился, — процедил он, возвращаясь к плите. — Ответь ему. Скажи, что ты занята — дрессируешь своего умирающего мужа.       — Я сама решу, что ему сказать! — Агата схватила телефон. — По крайней мере, он не пытается лезть мне в душу, когда я просто хочу позавтракать!       Она демонстративно уселась за стол. Берлин с грохотом поставил перед ней тарелку с лобстером.       От Габриэля пришло сразу два уведомления:       Gabriel       Сегодня, 09:14       Доброе утро, Кармен! Проезжал мимо Сан сегодня утром и невольно искал тебя глазами у того эвкалипта. Помнишь, ты говорила, что попугаи здесь слишком громкие? Сегодня они поют специально для твоего завтрака.       И следом, через минуту:       Gabriel       Сегодня, 09:15       Я закончил набросок, где ты смотришь на залив. Хочу показать его тебе. Может, выберемся в Рокс вечером? Там открылся крошечный рынок хендмейда, и варят лучший лонг-блэк в Сиднее.       Обещаю — никакой политики, никаких мужей и только честное искусство. Что скажешь? 🎨🌃       Это было так просто: кофе, рынок, разговоры о красках. Никаких таблеток, никакой миопатии и никакого Берлина, который смотрит на нее так, будто хочет одновременно пристрелить и раздеть.       — Ну? — не выдержал Андрес. — Судя по тому, как ты покраснела, он предлагает тебе не только обсудить палитру Ван Гога. Что там? Приглашение на свидание без обязательств?       Агата резко заблокировала телефон и отложила экраном вниз.       — Он зовет меня в Рокс. Пить кофе. И он закончил мой портрет.       Берлин сузил глаза.       — Портрет? Значит, пока я сдавал кровь и глотал химию, ты позировала этому… мазилке?       — Я просто стояла рядом! — вспыхнула Агата.       — В Рокс, значит… — Андрес проигнорировал ее выпад, медленно пережевывая кусочек лобстера. — Старейший район Сиднея. Узкие улочки, старые пабы, идеальное место, чтобы потеряться… или чтобы тебя потеряли. Знаешь, — усмехнулся он, — мне тоже нужен кофе. И новые кисти. Собирайся. Мы едем в Рокс. Вместе.       — О-о-о, — протянула она, прищурившись. — Диего, дорогой, ты себя в зеркало видел? У тебя на лбу огромными буквами написано «Ревность», и они светятся ярче, чем вывеска казино в Лас-Вегасе.       Берлин сжал нож сильнее, чем требовала этика приличного завтрака.       — Это забота о безопасности. Мы — преступники в бегах, а ты переписываешься с человеком, который рисует твое лицо. Это непрофессионально.       — Скажи честно, — проигнорировала она подкол, — тебя бесит, что он зовет меня пить кофе? Или что он закончил мой портрет, а ты свой — богини с оленем — еще даже не раскрасил?       — Ничего меня не бесит! — огрызнулся он, поставив пустой бокал на стол так резко, что тонкая ножка жалобно звякнула. — Ты переоцениваешь свою способность вызывать во мне что-то, кроме легкого когнитивного диссонанса!       На самом деле ревновал Андрес ужасно. Какой-то Габриэль. Какой-то француз. Какой-то… уличный пачкун бумаги. В его воображении художник уже трижды скончался от несчастного случая с мольбертом. И эта чертовка Агата чувствовала, как его ведет от одного ее взгляда, и наслаждалась этим!       А если он это забудет? А если он однажды проснется пустым местом, и она действительно уйдет к этому Габриэлю, потому что тот — нормальный, не умирает и у него нет шприца с транквилизатором в кармане?       — Да что ты, — Агата скрестила руки на груди. — Может, у тебя уже амнезия? Помнишь, как ты вылетел из холла, весь такой встревоженный супруг, и впился в мои губы прямо на глазах у бедного художника?       — Я защищал нашу легенду, — отчеканил он. — Ты сидела на бордюре с посторонним мужчиной, как девица легкого поведения. Я должен был обозначить границы.       Найроби звонко расхохоталась.       — Да ты метил территорию, как дикий кот! «Mi alma, ты соскучилась?», «Кармен, mi vida, нам пора домой»… — передразнила она. — Ты чуть не прожег в Габриэле дыру взглядом, и сейчас делаешь то же самое!       Лицо Андреса вдруг стало абсолютно непроницаемым, как у игрока в покер, который идет ва-банк с плохими картами.       — Ты права, — произнес он вкрадчивым голосом. — Я метил территорию. Но я забыл, что территория должна иметь хоть какую-то ценность, чтобы ее защищать. Иди.       Агата вскинула бровь. Он небрежно оттолкнул тарелку с недоеденным лобстером.       — Иди куда хочешь. Пей свой паршивый кофе, позируй своему французу, можешь даже позволить ему нарисовать тебя в полный рост…       — Окей, — перебила она, поднимаясь со стула. — Я пошла.       Берлин замер с приоткрытым ртом. Его тщательно выверенная тирада повисла в воздухе, став абсолютно ненужной. То есть… она просто уйдет? Он ожидал спора, оправданий или хотя бы последнего едкого слова, а она…       — Спасибо за разрешение! — бросила она через плечо, на ходу подхватывая сумочку с тумбочки в прихожей. — Таблетки в шкафчике, стакан на столе. Не скучай с лобстерами, они — отличные слушатели для твоих лекций об искусстве!       Хлопнула входная дверь. Завелся мотор их «Рендж Ровера».       Андрес одним резким движением смахнул тарелку на пол.

***

      Рокс был лабиринтом — вымощенные неровным булыжником узкие улочки петляли между зданиями из золотистого камня. Найроби прошла мимо Argyle Cut — гигантского прохода, прорубленного каторжниками прямо в скале, где стены до сих пор хранили следы кирок. На Джордж-стрит и Плэйфэр-стрит раскинулись белые шатры выходного рынка, где продавали все: от авторских украшений из жемчуга до соленых лакричных конфет и акубр. Террасы были забиты людьми. Какой-то уличный гитарист неподалеку от паба выводил тягучий блюз.       Габриэль ждал ее у входа в Gannon House Gallery, прислонившись к теплой стене из песчаника. Найроби скользнула взглядом по его помятой льняной рубашке с закатанными рукавами, пятнам охры на предплечьях и запутавшемуся солнечному зайчику в волосах.       — Кармен, — улыбнулся он. — Я уже начал думать, что твой грозный муж запер тебя в башне.       — Почти, — хмыкнула она, поправляя очки. — Но я умею взламывать замки.       Художник легко и открыто рассмеялся.       — Идем. Кофе здесь варят так, будто завтра не наступит. А потом я покажу тебе, что я натворил с твоим портретом.       — Идем, — Агата улыбнулась в ответ.       Это было так… почти мило. Кофе, портреты, старый австралийский квартал, эти тени от старых арок… Это было похоже на «Вики Кристина Барселона» Вуди Аллена, только без испанского надрыва и вечных истерик. Там тоже был художник и солнце. Или «Перед рассветом» Ричарда Линклейтера — когда двое идут по старому городу, и все, что у них есть — разговоры, шаги по булыжнику и предчувствие того, что этот момент никогда не повторится.       — Знаешь, — Агата поправила сумку на плече, глядя на то, как солнце играет на фасадах из песчаника, — все это выглядит как чертов арт-хаус. Где герои три часа пьют кофе, смотрят на залив, и в конце ничего не взрывается.       — В хороших фильмах самое интересное происходит как раз тогда, когда ничего не взрывается, — Габриэль бросил на нее быстрый взгляд. — В тишине слышно больше, чем в шуме.       Агата подумала, что в ее жизни тишина обычно означала, что кто-то целится ей в затылок. Взрывы были понятнее.       Они свернули в Mill Lane — узкий проулок, где стены были так близко, что можно было коснуться их обеими руками. Там под сенью раскидистого дерева спряталось крошечное кафе на три столика.       — Присаживайся, — Габриэль отодвинул ей стул. — Здесь лучший кофе в южном полушарии. И здесь никто не спросит, почему у такой красивой женщины такие грустные глаза.       — У меня не грустные глаза, — фыркнула Агата, присаживаясь. — Я просто анализирую рынок недвижимости Сиднея.       — Ну конечно, — рассмеялся он. — А я — просто маляр, который перепутал стены с холстами.       Официант принес две чашки с рыжей пенкой. Габриэль достал из папки лист бумаги, но не спешил переворачивать.       — Прежде чем я покажу тебе портрет… обещай, что не убьешь меня. И не убежишь сразу к своему Диего.       Агата ожидала увидеть что-то в духе классических портретов — причесанную Кармен с загадочной улыбкой, застывшую в лучах австралийского солнца, но на наброске, сделанном сепией и углем, она сидела на том самом пыльном бордюре у клиники, чуть ссутулившись и обхватив колено рукой. Взгляд был направлен куда-то сквозь пространство, в складке между бровей читалось нетерпение, а в плотно сжатых губах — готовность в любой момент сорваться с места и броситься в бой.       — Ты… — Агата запнулась, чувствуя, как внутри что-то предательски дрогнуло. — Ты рисовал это по памяти?       — Художник не запоминает черты лица, — тихо ответил Габриэль, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Он запоминает состояние. Ты сидела там так, будто ждала приговора или чуда, и в тебе было столько… настоящей жизни, что я не смог удержаться.       Где-то за углом играл саксофон. Кто-то из уличных музыкантов выводил тягучую, хриплую мелодию Manu Chao — Clandestino.       «Solo voy con mi pena, sola va mi condena…»       Слова этой песни, даже без вокала, колоколом отозвались в ее голове. Нелегал. Нарушитель закона… потерянный во времени в огромном Вавилоне… Это была песня про нее — про них с Андресом, про их поддельные паспорта, про их фальшивый рай в Австралии, купленный на ворованные миллионы.       — Красиво, правда? — Габриэль прищурился на солнце, прислушиваясь к ритму. — Немного грустно, по-испански, но в этом есть свобода. Свобода того, кому нечего терять.       — Да, — прошептала Агата, глядя на свое нарисованное лицо. — Свобода…       — Возьми его, — он пододвинул рисунок к ней. — Это твой портрет.       Она осторожно взяла лист. Подумалось: если Берлин увидит, будет беситься или скажет, что ему все равно? Или сначала скажет, что ему все равно, а потом она обнаружит рисунок порванным или сожженным? Лучше было не показывать. Это не его дело. Она имеет право пить кофе, с кем захочет, и уж точно кто угодно имеет право ее рисовать, и пусть Берлин хоть лопнет от ревности.       — Спасибо, — тихо сказала Агата. — Это выглядит очень круто. И кофе… потрясающий.       Вместо привычного мягкого флэт-уайта Габриэль заказал им бархатистый напиток с отчетливым привкусом темного шоколада, морской соли и легким дымным оттенком.       — Горчит? — мягко спросил Габриэль, наблюдая, как она морщится.       — Бодрит, — Агата поставила чашку на блюдце. — Как раз то, что нужно, чтобы не уснуть на посту.       — Рад, что угодил, — в уголках его глаз собрались добрые морщинки. — Заходи еще. Когда тебе снова захочется чего-то… настоящего.       — Обязательно, — она спрятала рисунок в сумочку.

***

      В первый час Андрес убеждал себя, что все под контролем, расхаживая по гостиной и поправляя безделушки на камине до миллиметра. Она вернется через сорок минут. Поймет, что этот Габриэль скучен, как инструкция к пылесосу, и прибежит обратно. Он даже сел читать, но за пятнадцать минут не перевернул ни одной страницы.       Еще через час Берлин достал телефон и открыл их чат. Последнее сообщение было от Найроби, но пришло позавчера и звучало как «не забудь выпить воду». Писать ей Берлин, конечно, не стал — это значило признать зависимость. Но… два часа на один кофе? Что они там делают? Изучают историю колонизации Австралии по трещинам на чашках?       Он начал мерить шагами террасу. Потом зашел в свою импровизированную студию, схватил кисть и швырнул в стену.       Мазилка! Ничтожество! Он рисует ее портрет?! Он не знает, как ложится тень на ее ключицы, когда она злится! Он не видел ее в свете красных фонарей Мадрида!       К вечеру, когда солнце начало садиться, бешенство утихло — Берлин перестал метаться, сел в кресло, погасил весь свет, кроме одной лампы, и начал ждать.       Когда Найроби наконец переступила порог, на часах было почти восемь вечера. Она специально погуляла по набережной после кафе и зашла в пару магазинов, просто так — не чтобы кого-то бесить. Или совсем немного. Но больше ради прогулки.       В доме было тихо. Слишком тихо.       Берлин сидел в гостиной. Рядом с ним на столике стоял пустой бокал и флакон с таблетками.       — Ты выглядишь… освеженной, — холодно произнес он. — Должно быть, французский кофе обладает чудесными свойствами.       — Может быть, — Агата сбросила туфли.       — Тебя не было семь часов и двенадцать минут, — он медленно поднял глаза.       — Как мило, что ты считал, — огрызнулась она. — А секунд сколько прошло?       — Двадцать пять тысяч девятьсот двадцать секунд, — выплюнул он, срываясь на ядовитый шепот. — Именно столько времени ты потратила на то, чтобы доказать мне свою независимость.       — А ты не думал, что я просто гуляла и не старалась никому ничего доказать? — Агата уперла руки в бока.       Берлин моргнул, и на секунду в его взгляде мелькнуло замешательство, которое бывает у актера, забывшего роль прямо на сцене, но тут же он снова собрался и медленно поднялся с кресла, приближаясь к ней.       — Ты забыла наши правила? Ты забыла, что я — мина замедленного действия? Что, если бы я очнулся час назад и не вспомнил, чьи это вещи в спальне? Или если бы я принял тебя за грабительницу, когда ты вошла?       — Ты не забыл, — жестко перебила она. — Ты все прекрасно помнишь. И даже секунды посчитал.       — В этот раз — да! — рыкнул он. Агате показалось, что сейчас он схватит ее за плечи, но не схватил. — В этот раз мне повезло. Мои синапсы еще держатся. Но завтра? Или через час?       Может, она правда была не совсем права, но признать это вслух? Да никогда. С ним все в порядке, так что оправдываться не за что. Тем более, у него же есть телефон. Если он скучал — или начал переживать, что у него едет крыша — что ему мешало позвонить или хотя бы написать? Синапсов не хватило?       Промелькнувшее было чувство вины тут же испарилось. Секунды он считал. Она тоже способна посчитать в уме, сколько секунд в семи часах и двенадцати минутах, она всю свою сознательную жизнь считала деньги, и он тоже. Если он не хотел, чтобы она уходила, в чем проблема открыть рот и сказать это прямо? Зачем отчитывать ее с таким видом, будто она подросток и поздно вернулась с вечеринки? Она даже на свидании не была, то, что было с Габриэлем, больше напоминало дружескую встречу! У нее что, не может быть друзей?       Да пошел он к чертовой матери.       — Ты не потеряешь память от того, что я выпью чашку кофе, — отрезала Найроби. — И я не буду твоей заложницей только потому, что ты боишься тишины.       Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла к лестнице, задевая его плечом. Берлин остался стоять, глядя ей в спину.