Записки о любви

             В темноте уютной квартиры, из-под двери, ведущей в ванную комнату, проскальзывает полоска теплого желто-бежевого света. Полоска превращается в очертание прямоугольного проема, когда звук воды затихает и на освещенный пол, словно на полотно картины, падает четкая невысокая тень. Зал заполняется пряным запахом яблок и корицы, Вова взъерошивает волосы на голове, улыбаясь какой-то далекой мысли или ощущению. Он включает ночник, стоящий на журнальном столике у большого мягкого серого дивана. По комнате рассеивается приятный свет. Рядом с ночником лежит парочка запечатанных писем, забранных с большим пристрастием с почты ещё пару часов назад.              Братишкин надевает на ноги носки из овечьей шерсти, пшыкается любимыми духами, которые Алина купила ему в женском отделе, всё, как он хотел. Он ещё немного копошится на кухонном островке, приготавливая двойную порцию эспрессо для своего капучино. Закончив с кофе, парень выключает компьютер, где совсем недавно он сидел, наполненный предвкушением той самой секунды, когда примется за письма, но чат об этой маленькой, не только вовиной, тайне ничего не знал и наивно полагал, что у шефа просто хорошее расположение духа.              Наконец он закутывается в одеяло. Атмосфера вокруг приглушенная, несколько интимная и, как будто, совсем немного волнительная. Это волнение заключалось в задержанном дыхании и блеске глаз, обращенных на письма. Вова такой комфортный, со всех сторон, такой счастливый, хоть бери и изображай его в скетчбуке, пририсовывай ему кошачьи ушки и румянец, как у аниме тян, или добавляй в его одинокую компанию Рубиуса, Алинку, да хоть Тошу или Маззелова, шиппери, сколько тебе влезет: он всё равно будет сидеть такой весь из себя довольный и поистине счастливый, несколько трогательный и сентиментальный.              Пальцы обжигает горячая кружка. Но это не смущает. Смущает содержание писем, которые он, поставив на столик кофе, принялся аккуратно, словно самую большую ценность, самое большое сокровение или самое желанное сердце, открывать. Его руки немного подрагивали то ли от холода, стоящего за окном, воющего вьюгой по Арбату, то ли от вышеперечисленных чувств.              Такие вечера, проходящие раз-два в месяц конкретно по воскресеньям, стали Вовиной обыденностью не так давно. С конца октября двадцать первого года этого столетия, после жгучего глаза и ментальное здоровье конфликта с Хесусом. Братишкин помнит то воскресенье, как вчера: наступил самый холодно-одинокий ноябрь в его жизни, в голову лезли идеи фикс, а душу маленького ребенка чувства и обстоятельства терзали до крови, и вот, приходит короткое: Старый: вов, сходи на почту, тебе там весточка из сша прилетела              И он упирался, злился, но всё же сходил. В тот вечер он безразлично швырнул письма куда-то на диван, они затерялись в складках огромного одеяла. Вова был занят своим горем. То воскресенье совсем неоднозначное. Он плакал, молил всех богов, чтобы любимый Хесус вернулся, после злился на весь треклятый мир, а потом, кутаясь в одеяле, создавая прочный кокон от ужасающей действительности, которая взаимно не принимала Вову, он наткнулся на давно позабытые письма. С жаром, уставший, с застывшими слезами на глазах, усевшись ближе к стене, он распечатал одно. И там, корявым почерком, так живо и отрывисто было изложено следующее:              «Прости меня, моя любовь. Прости, что бросил тебя, улетел, создал большее расстояние, чем было, разорвав наш союз томного Питера и шумной Москвы. Прости, что отрекся от нас. Прости меня. Я ужасно рад, но не в значении "очень", скорее, действительно, ужасающее, мрачно пугающе рад тому, что переехал. Мою голову мучают сомнения и жизнь моя вылита чувством вины пред тобой. Но спешу тебя вновь отрезать от надежды - я не передумаю, не вернусь. Не злись, прошу тебя, не злись. Я знаю, что это трудно, я знаю, что это эгоистично. Моя любовь, пожалуйста, услышь меня. Мы с тобой так пылко ненавидим, так тайно страстно любим, ты знаешь это. И я знаю это. Я чувствую твое желание раззадорить меня, чтобы я с пеной у рта, до слез и истерики высказывал тебе. Я знаю, что ты будешь доволен. Я знаю, что и я такой же. Мы абсолютно беспечны и бесчеловечны друг к другу, потому сошлись. Ты знаешь, другой бы не выжил рядом с нашими ядами, испускаемыми в чистый воздух. Они - не мы, они завянут, убегут, умрут, истощив себя, они не смогут полюбить нас в силу того, что мы не отсюда. Мы не от мира сего. Моя любовь, ты согласен со мной? Дай мне знак, скажи мне что-то на эфире, улыбнись, да хоть оскорби, я пойму, я ощущу это понимание, как никто другой. Но моя любовь, не смей думать, что я рад твоим слезам! Ни в коем случае. Никогда в жизни. Я не рад, я полон тьмы сейчас, я сижу, склоняя растрепанные волосы на этот лист, и сдерживаю порывы злости на себя самого, ведь, доведя тебя до такого состояния, я чуть не потерял тебя. Прости меня, но пойми меня. Я хочу жить здесь, и я верю, нет, я знаю: нас не разлучит ни один километр, ни одна власть, ни одна девушка или конфликт. Мы - вечны, мы - стабильны, мы - те, кто дарит другим свет в жизни, надежду на то, что хотя бы что-то в этом мире не сгнило, не покрылось плесенью или коррозией. Мы - неразделимы. Ни при каких условиях. Потому я прошу тебя, пойми меня, я умоляю тебя, стою на коленях, как в славные времена, когда в тайне от всех мы только-только начинали наш дешевый роман (кто же знал, что это перерастет в высшую степень искусства. Перерастет из нелепого слова, неловких оборотов, в идеал, желаемый всеми). Прости меня. Стократно. Прости. Я знаю, что не коснусь твоей щеки, не смахну алмазинки, не угомоню твой пыл и допытливый мозг, но знай, что я каждую ночь представляю нас в объятиях друг друга, представляю твой яблочный, вечно летний, запах, представляю твои невероятные глаза, красивый нос и целованные, и любимые только мною губы! Я знаю, что они только мои. Ты только мой, не отрицай, никто не выдержит друг друга так, как мы. Мы находим в этом безумии, беспорядке, адовом котле из чувств и ощущений собственный рай. Мы ссоримся, кричим, ненавидим, а после я целую тебя каждый раз, как в первый, так трепетно и чутко, а ты дрожишь, как будто впервые принимаешь мою любовь. Ты потом ещё ходишь, будто опьяненный мною, а я налюбоваться не могу тобою, бесконечно люблю. И ты знаешь, что даже в такие моменты мы можем продолжить разбор полетов. И пока все в кромешном шоке от нас, обсуждают в дискорде, плетут сети сплетен, мы счастливы, по-настоящему, по-тихому, тайно, но так сильно и так невообразимо счастливы. Я скучаю по тебе, правда. И ты скучаешь. Давай ещё раз поругаемся на тему моего отъезда? Я хочу услышать твой голосок, срывающийся в крик, я хочу почувствовать колкость твоих заявлений, а потом сесть и, как сейчас, написать самое большое признание в любви, какое только возможно. Давай? И пусть все думают, что мы пара ненормальных. В нашей системе координат это - само собою полагающее. Ты тоже так считаешь? Маякни мне, обозвав старым тараканом или еще похлеще, я знаю, ты умеешь. Напиши в телеграмме что-нибудь своеобразное, чтобы я понял, что ты вообще открыл это письмо, пожалуйста.              Что ещё могу сказать в своё оправдание? Да ничего, в общем-то. Ты и без моих изречений знаешь, какой я и что чувствую к тебе. Ты знаешь меня от и до. И я доволен этим, я рад, что ты не просто читаешь меня, а сам дополняешь во мне что-то, где-то впишешь прилагательное, а где-то и глагол. Я счастлив. Веришь ты в это? Я знаю, что веришь. Только себя не обманывай. Прости меня, в сто первый раз, прости. Я бы написал ещё о любви, вот только, что останется в последующих письмах, если я в этом растрачу неземное чувство моё к тебе?.. Я обрадовал тебя этой новостью? Надеюсь, что да. Надеюсь, что тебе теплее станет от моих весточек с другого конца света, написанных от руки моим корявым, ужасно-постыдным почерком. В любом случае... я буду любить тебя всегда, напоминаю тебе. Сделай то, что я выше просил, и подумай о прощении меня, пожалуйста.              Увидимся в следующем письме, твой маразматик-графоман».              Злость отошла, вышла покурить на балкон. Просветленным взглядом, сквозь пелену слез счастья, Вова тупил в лист, чуть сминая его по краям холодными пальцами. Он был любим, окутан не только одеялом в русский жесткий ноябрь, но и душевным теплом, полностью сохранившимся при перевозке с другого конца Земли.              Братишкин простил. С того дня и начали прилетать бесчисленные записки о любви. И хотя все считали отношения стимеров натянутыми, переживали, писали: "папы не ссорьтесь", грустили на своих сайтах для мелких извращенцев, придумывая драматичные очерки. Лишь Вова и Лёша знали правду. Только они, бумага и чернила. Вся истина в корявом почерке.              Кстати, во втором конверте, о котором мы как-то позабыли, лежали фотокарточки с полароида с Бубой, Хесом в одежде и с Хесом без одежды (подробностей чужих частей тела вы не дождетесь, так что руки на стол!).              Сейчас же за окном зима. В Москве холодно. Вове же тепло, даже жарко, настолько переживает. Кофе на фоне температуры тела парня кажется еле нагретым. В первом конверте, который Братишкин вскрыл наугад, фотокарточки, всё, как обычно, всё, как Вова любит. На снимках снова Буба, которая высовывает язык, удивленно смотря прямо в объектив, Хесус в своей серо-черной кофте в клетку, сидящий на стимерском кресле, строящий милую мордашку, а ещё тот же Хесус с оголенным прессом, Хесус в стрингах, раздвигающий ноги, Хесус в ошейнике. Владимир опешил, глупо давя лыбу. Эти фотокарточки не должен увидеть свет, ни в коем случае. После письма у кое-кого будет жесткая разминка ладоней, пальцев и всего в таком стиле.              Теперь письмо. Вова перестраивается на прошлый лад и, открыв конверт, спокойно вышагивает глазами по животрепещущим строчкам.              «Привет, снова. Какое это по счету письмо? Ты же их хранишь? А может ты жжешь их, чтобы я не расслаблялся? Не жалеешь моих усилий, моих жалких попыток описать тебя. Мы же прекрасно знаем, что ты, как и любовь, невероятные вещи, неосязаемые. Тебя невозможно полностью описать, подобрать нужные слова, эпитеты. Ты нереален, словно видение при клинической смерти. Быть может, я давно завял в Новокузнецке, а ты и весь твич моя галлюцинация, предокончательный бред? Не знаю, но хочу утонуть в этом мираже. Я хотел бы предпринять попытку прочувствовать тебя, написать тебя, твой портрет, ты не против? Только договоримся сразу - если я не смогу, ты имеешь право злиться на меня, спуская все грозы по мою душу. Отлично.              Так вот ты. Что я помню о тебе? Я помню, что ещё в самом начале нашего общения ты был таким маленьким миленьким мальчиком, действительно мальчиком, младше меня на целых шесть лет. Ты родился в мае, в моем любимом, прекрасном мае. Ты был посланником солнца, отделившийся луч, снизошедший к нам, но не дающий никому тепла. Кроме, может, меня?.. Ведь твоя улыбка всегда грела мою черствую душонку, заставляя вспомнить, зачем я ещё жив. Твои глаза - застывший Байкал, сказочный иней вперемешку со мхом. Они дурманили меня, всегда манили. Мне хотелось украсть твои глаза, поставить их в рамочку, повесить в кабинете, вместо софтбоксов, они бы освещали мое бледное красивое лицо. Но увы, твои глаза - не мои (поделишься?). Ох, ещё я помню, как мы переписывались до тошноты, до рассвета, когда птицы начинали резать розоватый небосвод. Помню, ты всегда слушал музыку в наушниках, качал головой под нее, пел, когда редко гулял со мной на улице, ты никогда не боялся осуждения, ты всегда был близок с ней (с музыкой), ближе, наверное, чем со мной. Я тоже перенял у тебя эту привычку - постоянно слушать музыку, включать плейлист из спотифая на стриме. Ещё мне помнится твоя эмовская челочка (смутил? я старался), ты выглядел так взбалмошно, но так миленько с ней. Мне нравилось ещё в твоем образе той поры эта нездоровая привычка - делать вид, что ты не грустишь, всегда веселиться и шутить, чтобы я тоже был весел. Но позже, побывав в твоей обители, я понял, что печали ты разделяешь лишь с квартирой, казалось бы, коробочкой, стены, пол, да потолок, ну, может, окна, пустая мебель, что в этом такого? Но, погостив у тебя, просыпаясь в твоей кровати после ночей, когда мы испивали друг у друга последние капли крови страстью, живя по твоим канонам, я понял, что все вокруг сквозит тобой, каждый сантиметр твоего тела отражается в каждой пылинке, в каждой забавной вещице, находящийся у тебя дома. Ты мало кого приглашал к себе, но, если и приглашал, то они в упор не замечали все признаки твоей квартиры, указывающие на бурю внутреннего мира, конфликтность, некоторую депрессивность. Но я видел всё, всё старался в тебе понять, захватить каждую частичку тебя, чтобы ты поплотнее отпечатался во всем мне. Ты пытался сделать меня счастливым, а я сдерживал твои ураганы, наше сотрудничество шло на пользу только тебе и мне, поскольку остальных мы так и продолжали тиранить, но не из-за душевных дыр, а скорее насмехаясь, показывая своё преимущество над всеми. Ведь мы поняли друг друга, а более нам и не нужно было. Ты и я - против всего мира, показываем средний палец, язык и материмся, не стесняясь. Мы плевали на них всех. Я помню тебя таким эмоционально-холодным, таким глубоко несчастным, но также глубоко счастливым от собственной душевной болезни, я помню тебя улыбающимся до ушей с букетом цветов для меня. Я помню тебя смущенным, но таким хорни. Я помню тебя во всех позах. Я помню тебя в моей душевой перед стримом, я помню каждое касание, вводящие меня в гипноз. Я помню дрожь моих колен после очередной веселой ночки. Я помню твои губы: их каждый миллиметр, каждое вкрапление, какого они были цвета каждый раз, когда я целовал тебя. Я помню твою манящую робость, твою дьявольскую невинность, скрывающую бешеный характер, немного садистские наклонности. Твоя рука на моей щеке, твои засосы по всему моему телу, приятно ноющие, доводящие меня до всех возможных пределов. Ты помнишь наш секс? Каждый из них. Даже тот, на твоем столе, когда, казалось бы, мы собрались винду переустанавливать. Или в машине, после того как ты подарил мне очередной букет. Дать в жопу за пионы? Звучит интригующе.              Вова, моя любовь, мой горячо любимый мальчик. Я так много думаю о тебе. Думаю о тебе грязно, просыпаясь пораньше, чтобы просто успеть на твой поток. Я не прихожу играть со сквадом, потому что занят фантазией о тебе. Ты злишься, так злишься на меня, когда я не прихожу играть в дбд, невыносимо злишься. А помнишь, как ты злился, когда узнал об Америке? Ты помнишь этот день и мою кухонную столешницу в квартире, которую я уже сдал хозяину? М? Я смутил тебя, да? Я счастлив. Запомни всё это хорошенько, прибереги силы на встречу. Ах, точно, я тебе не сказал, совсем забыл... Летом, дорогой мой, летом встретимся в Турции, я уже забронировал нам отель. Отказы не принимаются. Тем более, как ты теперь будешь спать, когда я столько всего ужасного понаписал здесь? Я прихожу в восторг, когда представляю твоё красно-злое, но такое милое личико.              Люблю тебя, кис, твой пожилой извращенец».              Комфортный вечер был испорчен. Интимность обстановки нарушена, и Вове на глаза попадаются снова эти снимки. Кофе, диван, одеяло - все отменяется. Братишкину нужно снять пыл, а после снова посетить ванную.              Хесус той зимой отправил ещё парочку уже немного коротких записок:              «Недавно сидел в Центральном парке. Что-то типа пародии на ваш парк Горького в Москве (я шучу). Был дивный вечер. Снежинки порхали в воздухе. Внезапно я уловил сквозь линзы очков пару теней, они вылетели из дупла, пестря на свету блеклых фонарей. Это летучие мыши. Их полет удивительное событие. Я такого давно не видел, как и нас валяющихся в снегу. Централ парк, в последние годы, очень надоел, если быть честным. Тебя желаю уже намного больше, чем кроны вековых деревьев. Я сидел там и дальше, фокусируя свои глаза на летучих мышках, пытался разглядеть силуэты их рваных крыльев. Но ничего не получалось. Как и у меня вернуться к тебе в Москву. Дела в мире становились только хуже, ты и сам это заметил, я думаю. Это всё омрачало мою душу, ведь я оказался далеко от своего дома, то есть от тебя. Я не могу вернуться, а ты не хочешь хотя бы приехать ко мне. Мне думается, что это трудности, которые нам подкинула судьба специально. Не будет же всё так просто у двух влюбленных, случайно нашедших друг друга в этом мире черноты, правда?              Прости за грусть, мне тревожно. Твое солнышко».              «Уже совсем скоро новый год, а ты какой-то поникший, я это заметил! Любовь моя, позволь мне сгладить твои печали! Только обрати на меня свой взор, только пожелай, и я выкраду у зимы узоры на утренних окнах, все уникальные снежинки, отдам тебе свои розово-бледные щеки, озябшую в Нью-Йоркском переулке душу, подарю остатки приятных чувств. Только пожелай и я вручу тебе весну с её рассветными лучами, падающими на пол моей пустой квартирки, со свежестью природы, со своим днем рождения, со своими восторженными и воскреснувшими ощущениями! Пожелай осень, я отдам тебе свои попытки в прозу, написанные на октябрьских листках, я поделюсь дождями и ночным особенным воздухом, поцелую каждую клеточку твоего тела и укутаю в одеяло, прижавшись рядом, вышлю пару блоков мальборо и самый лучший в мире сорт кофе. Пожелай лето, и я помещу тебя в тень зеленых деревьев в знойный день, покажу тебе море, маленькую итальянскую глухую деревушку, лежащую на скале, накормлю мороженным и пиццей, закажу нам самое шикарное шампанское, и мы будем ходить меж узких улочек, слушая песни о любви прямо до рассвета. Только пожелай, Вовочка, только пожелай!              Люблю, целую и обнимаю, твой Хесус».              Весной Хес писал по делу, приправляя свои письма маленькими фразочками с претензией на большую любовь. Он писал про свою повседневность. И Вова читал внимательно все это, после перечитывал ещё несколько раз, просматривая параллельно фотокарточки. Братишкин особенно подчеркивал карандашом то, что ему нравилось больше всего:              «И я видел трансляцию, где ты в футболке с пикачу. Ты такой милый, очень милый...»              «Я был так рад, когда увидел у тебя новый плейлист под названием "мы". Ты ещё мне так ссылку закинул, без каких-либо других сообщений. Этот закрытый плейлист, специально составленный для меня... Я растаял. Я чувствую себя реально живым, когда осознаю, что ты просто существуешь и иногда думаешь обо мне... Я чувствую себя наполненным, осознавая, что ты любишь меня и что я способен любить тебя. Спасибо...»              «Я жду того маленького, но такого важного момента, когда мы будем тонуть в летнем солнышке и чувствах друг к другу».              «Мой Вовочка, Вовочка с ранимой душой...»              «Вот у меня глаза похожи на такие светло-голубые колокольчики, да? А у тебя они похожи на васильки! Самые настоящие васильковые глаза. Что скажешь на такой ассоциативный ряд?»              «Проснулся сегодня с мыслью о том, как мы встретимся. Обещай мне, что мы обязательно трахнемся, прямо в хаммаме. Турки ашалеют, ну, а как нам, пидорам, иначе-то?..»              «...нам абсолютно точно параллелен этот мир и простые вещи в нем. Мы уже не спрашиваем друг друга о том, как обстоят дела и какие планы на вечер, мы перекидываемся песнями, делимся настроением, атмосферой, частичкой души. Ночь спускается на небо, и мы курим под треки, смотря на звезды. И пускай мы в разных частях полушария, пускай ты занят делами с кем-то другим, а я занят своими дилеммами, но мы намного ближе друг к другу, когда в моих наушниках играет girl in red из твоего плейлиста, а в твоих песенки из моего спотифая. Мы близки, как никогда, обстановка интимнее, и все выглядит не так просто, как кажется, ведь в нашей тусовке не место дешевому флирту, оголенной симпатии. Мы намного глубже и дальше от всего этого, мы между строчек песен, мы в знакомых мотивах, мы в другой вселенной и не планируем возвращаться, пока тлеет сигарета, пока на небе царствует луна и пока я ищу под темным занавесом ресниц, среди глубоководных мешков твои не выспавшиеся прекрасно-ужасные синие глаза».              «…я недавно вспоминал тот день, когда мы познакомились. Меня торкнуло, как в шестнадцать от первой сигареты. И знаешь, если сигареты я собираюсь бросить, то в случае с тобой это - невозможно. Я крепко подсел, до конца своих дней обречен быть рабом твоей душеньки...»              А в июне в Турции, в Анталье, они действительно встретились. Причем на целый месяц. Вова был в этой своей футболке с пикачу осчастливленный долгожданным воссоединением. Он держал в руках все эти письма о любви, и Лёша удивленно смотрел на своего парня, ведь всё это время он считал, что Братишкин не относится так серьезно к его писанине. Но оказалось иначе, значит это только то, что они намного ближе друг к другу, чем могли подумать и представить.              Они осуществили всё то, о чем грезили несколько лет подряд. И стало абсолютно всё равно на весь мир. На кризис, на войны, даже на твич, на чужое мнение. Какое вообще значение имеет это всё, когда люди любят? Правильно, совершенно никакое.