étude.

когда Саша разглядывает взрослые Мишины фотографии в соцсетях, он пытается представить его маленьким, конопатеньким парнишкой с волосами цвета пшеницы, который ещё совсем жизни не видел. счастливого, с беззаботной улыбкой. того маленького Мишу, который смеётся, сидя у князя на руках, а в глазах ни капли страха — только озорство. Мишу, который ещё не знает, что такое боль. развесёлый и беспечный. здоровый. и ясно-голубые очи, ещё не омрачённые невзгодами, что им предстояло увидеть, светятся тем детским огоньком. сейчас его Миша глядит на него и сонно щурится, пытаясь не уснуть снова. такого Мишу хочется рисовать. * глаза у Миши красивые. блекло-голубые и совсем не холодные, не злые. наоборот. шаловливые, ласковые. его синеглазый взгляд всегда теплеет, стоит ему посмотреть на Сашу. домашнего и такого своего; не на того тихого, молчаливого и холодного Александра Петровича в строгих кругленьких очках, а на Сашу – раскрепощённого рядом с ним и улыбчивого, с искренним озорным блеском в бледно-серых глазах, открытого, тёплого, в этом пушистом белом халате, даже не повязанном поясом. * — я... — Саша, пошатываясь после сна, слезает с постели, аккуратно садится напротив Миши за стол, тянется к выдвижному ящичку рядом и достаёт оттуда скетчбук и целый ворох простых карандашей. решив, что этого будет мало, стаскивает с верхней полки над столиком небольшой холст и усаживается обратно. глядит на Москву и, кокетливо заправляя выбившуюся прядь каштановых волос, спрашивает: — будешь моей француженкой? — конечно, — грех не согласиться. — в какую позу мне нужно встать? — подальше отодвигает от себя одеяло, чтобы, если что, подняться с кровати. свет от люстры падает прямо в их сторону, и смысла включать лампу нет. Александр открывает скетчбук на чистой странице и в руку берёт карандаш. — неважно, в любую. — думает, — а-а, стоп! лучше сиди. он подносит карандаш так, чтобы он был приблизительно на периферии зрения, и мееедленно поворачивает, думая, как бы разместить Мишу на таком маленьком формате. — сядь в такую позу, в которой тебе будет максимально комфортно, пока я тебя рисую. а если устанешь - передохнём. Миша молча соглашается, усевшись по-турецки. а почему нет? Саша плохого не посоветует. его руки оказываются под головой, придерживая её, и он в одно мгновение буквально становится похож на солнце, всего лишь довершив сие великолепие своей лучезарной улыбкой. и как же кристаллически всё равно, что на улице уже далеко не утро. Саша, глядя на это, невольно восхищается, но виду не подаёт. — всё. не двигайся. на скорую руку набросав на бумаге божественные черты лица и изгибы тела Москвы, он берётся за кисточку, обмакивает ее в краску и плавными движениями начинает аккуратно, неспешно выводить ей те же линии, но ровнее, пока за ним денно и нощно наблюдает сам Москва. затем снова смотрит на Москву и незаметно для себя подмечает, что щёки у того чуть порозовели. Московский непроизвольно вздрагивает, озадаченно изгибает светлые брови: — что? — и торопливо опускает взгляд вниз, пытаясь сделать вид, что рассматривает узоры на простыни. а то, что до поры до времени спокойно лежало в штанах, начинает неумолимо подниматься. — что? — переспрашивает Романов. молча удивляется и, поразмыслив, тихо просит: — Миш, посмотри на меня. в комнате стоит такая тишина, о коей современным москвичам наверняка приходится только мечтать, так что не услышать приказа просьбы было бы крайне странно и невежливо. поэтому Миша поднял глаза и - о боже, - тут же пожалел о содеянном, столкнувшись с Сашиными внимательными, смешливыми серыми глазками. и, если по глазам правда можно читать, то Миша видит в них только одно. ха-ха-ха. попался, Московский. — ой, только не говори, что тебя это заводит. — что? — вновь неуверенно вопросил Михаил, догадавшись(наконец-то), что спалился. — то, как я рисую. — мужчина принимается что-то медленно вырисовывать на холсте, то и дело исподлобья посматривая на Московского. Миша гулко выдыхает, следя за Сашиной рукой, что неторопливо водит по полотну, тонко расписывая на тот момент уже линию ключиц и медленно опускаясь к груди, и неожиданно ощущает, как щёки начинают гореть сильнее. и ведь это заметно. садится поудобнее. — хочешь? — Романов кивает на кисточку. — хочу? — вопросом на вопрос растерянно отзывается Михаил и поспешно поправляется: — конечно хочу. — хочешь чего? — нет, ну что за дерзость: ещё ведь дразнить как-то умудряется, до чего же вредина. недобро так улыбается: — конкретнее. — пфф-ф... — Миша пытается подставить слово, которое бы подошло здесь больше и в итоге, едва не разорвавшись между ”хочу кисточку”(?) и ”хочу тебя”, выбирает... — тебя. Саша улыбается и, покрутив в руках кисточку, осторожно напоминает: — у меня есть съедобная краска для боди-арта, — отложив холст в сторонку, он задумчиво смотрит на Мишу: — будем пробовать? не дожидаясь ответа, Александр с грацией пантеры запрыгивает на кровать и быстро стащив с московских бёдер пижамные штаны, располагается на его коленях, жадно впиваясь в его губы, оттягивая на себя ворот футболки. — не знал, — смеётся, утыкаясь губами в ключицу, и целует туда же. — что простая живопись так на тебя влияет. сквозь мягкую ткань боксёров он накрывает чужой пах ладонью, гладит, слегка сжимая. кусачими поцелуями покрывая шею. — признайся, ты представлял, как я буду водить этой кистью по тебе. Москва, чуть прогнувшись навстречу ласкающей его руке, отвечает, стиснув зубы: — воз-зможно. вопреки его недовольным вздохам, Саша соскальзывает с колен на постель. — веди себя тихо, — приказывает просит с улыбкой. берёт кисточку в свободную руку и мокает её в черную краску. — и постарайся не прикасаться ко мне, договорились? Московский закатывает глаза, посмеиваясь. как же ему нравится такой Саша. — без проблем. — вот и умничка, — мягко чмокает в щёку. касается влажной кистью разгорячённого тела перед собой, не отрываясь, ведёт ею вниз, чтобы потом незаметно так, плавно провести от солнечного сплетения к лобку и обратно, и тем самым подразнить Москву, который тихонько выдыхает, теряя бдительность, смущаясь сего манёвра. — смотри на меня. и Миша смотрит, смотрит, как Саша медленно слизывает краску прямо с кисти, над собственным личиком тонкими пальчиками её манерно держа. пару капель умело ловит языком, мысленно сравнивая их с озорными снежинками; Миша сглатывает, потому что такой Саша его манит невыразимо. настолько, что кровь в жилах закипает и дыхание спирает. и все предохранители просто к хуям слетают, и руки так и чешутся прикоснуться. но, чёрт его (Сашу) подери, сейчас нельзя. совершенство. сумасшествие. Саша. зачем ты вообще всё это начал? они ведь всего полчаса назад сладко дремали, валяясь друг у друга в объятиях... но кто же знал, что вместо любимого Саши у него под боком проснётся художник. а, нет, это всё ещё Саша. когда-нибудь он допишет Мишин портрет. когда-нибудь. это ведь Саша.