Пейна и Киноварь

— Как дела на работе? — Как обычно. — Имеешь в виду, все нормально? — Да, — отрешенно бросил Шон, не поднимая глаз. Гудел холодильник, потрескивала лампа над обеденным столом, стучала вилка о керамическую посуду. Синие сумерки превратились в скорбно-черное небо. Шон вздохнул. Он скорее не ел, а упорно размазывал ужин по краям тарелки. — Не вкусно, что ли? — расстроился Финн. — С чего ты взял? — Минут пятнадцать сидим, а ты толком ничего не съел. — Тебе кажется. Шон отломил кусочек рыбы и запихнул в рот. Он жевал долго, до тех пор, пока мясо не превратилось в безвкусную рыхлую массу. Затем проглотил. — Как ожог на руке? — Нормально. — Вроде должен почти затянуться, покажешь? — Нет, — Шон убрал левую руку со стола и сунул в карман. У тёмной толстовки, которой он заменил привычную болотную кофту, карманы были гораздо шире. Хоть по локоть пихай. Без разговора стало так тихо, что Шон мог спокойно слышать чужое дыхание. Часы же тикали громко и назойливо. От соседей снизу доносился детский топот и неразборчивый гундеж, судя по всему, матери. Из-за ветра скрипел шифер крыши. Шон бездумно поковырялся в рыбе и взял ещё немного филе. Кусок был с костью, но он все равно проглотил. Ни вкус, ни текстура Шона не волновали. В таком состоянии он готов был хоть ведро помоев сожрать и не разу не поморщиться. — Шон, я вспомнил, о чем рассказать хотел. Мне брат из Сан-Диего звонил, он нашёл новую работу и… — Ага, ага… — сквозь зевоту лепетал Шон. — Тебе совсем не интересно? — Нет, я слушаю. — Потом тогда расскажу… — Финн потянулся к бутылке «Corona», будто ища повод замолчать. Замени пиво на белое полусухое — и практически приём у британской королевы. А так, рыбка казалась закуской из меню какой-нибудь пивнушки. Очень приличной, ведь Финн стал готовить намного лучше, но все-таки пивнушке. Шон провернул вилку у себя в руке. Металлические блики танцевали при каждом движении, бегали вдоль извилистых краев. Тени на столе тоже игрались, и вместе с силуэтом руки зубцы выглядели как пасть чудовища. Вдруг Шон представил, как крепко сжимает вилку и с размаху бьет ей прямо в глаз. Все в крови. Он лишился единственного зрячего глаза. Погруженный во тьму, не видит абсолютно ничего. Шон с ужасом выкинул вилку из рук, и с противным звоном она ударилась о тарелку, затем — о стол. Звук прошёлся хлыстом по ушам. Шон вжался в спинку стула. Нет, такого не может произойти. Такую глупость он не совершит, это просто навязчивые мысли… Он очень хотел успокоиться. — Эй, ты чего это? Шон поднял голову и взглянул на Финна. Беспокойные глаза и застывшее вопрошание на лице. — Да так… — полуслышно ответил Шон. Он обратно посмотрел на вилку, и в голове вновь всплыли страшные картинки. Один мощный удар. Боль, кровь, слепота. — У тебя все в порядке? Ты в последнее время слишком… нервный. — Да не, не, не, не, не… — бормотал Шон и, не отдавая себе отчёт, касался верхнего и нижнего века, чтобы убедиться, что глаз точно цел. — Шон! — чуть ли не крикнул Финн. Шона выбило из прежних мыслей, и он застыл, как школьник перед гневливым родителем. Была полная уверенность, что произойдёт нечто нехорошее — как выговор за плохое поведение. Однако Финн говорил крайне мягким голосом: — Шон, солнце… Ответь честно: не все в порядке, да? — Нет… — «Нет» — значит, что все хорошо или, наоборот, что все плохо? — Нет… — повторил Шон, что не мог из-за рассеянности понять логики вопроса. Финн тяжело вздохнул. — Шон, меня крайне беспокоит твое состояние… Я давно хотел с тобой об этом поговорить. Хотя нет… Я в целом хотел поговорить. Мы ведь с тобой почти не разговариваем! — Финн привстал из-за стола. — Ты приходишь, молча ешь ужин и сразу заваливаешься спать. Я уже устал из тебя клещами хоть пару слов вытаскивать. Мы час в день от силы вместе проведем — и все! Я скоро забывать начну, как ты выглядишь, Шон! Сколько это будет продолжатся? Сколько ты будешь так жить, сколько будешь на этом заводе работать? Посмотри на себя! Я тебя совсем не узнаю! Завод из тебя всю жизнь высосал. Я даже не помню, когда в последний раз видел твою улыбку… Шон виновато опустил голову. Всё это он прекрасно понимал, но не знал, что с этим делать. И от этого он чувствовал себя котёнком, которого тыкали в собственную лужу. Финн продолжил обращение, походившее на монолог: — Шон! Ты должен уйти! И чем раньше — тем лучше! Так больше не может продолжаться! С каждым днем ты чахнешь все сильнее, так и до глубокой депрессии — один шаг! А потом что? Как ты жить собираешься дальше? — Финн сел обратно на стул. — Мне так больно видеть тебя таким. Я просто хочу тебя вернуть. Я хочу, чтобы ты снова улыбался, чтобы радовался жизни. Я ведь… люблю тебя, черт возьми… На словах о любви Шона переглючило. Охватила мерзкая и сильная тревога. Он больше не мог точно определить, любит ли Финна или нет, и эта неопределённость грызла изнутри. — Финн, я… Я должен тебе кое в чем признаться. — Да? Я весь внимание. — Понимаешь, я… Мне кажется… Финн смотрел ему прямо в глаза и выжидал ответа. Шон уже сотню раз пожалел, что вообще открыл рот. Как же сказать? Прямо, увилисто, намеками? Может, можно соскочить и вовсе не отвечать? Подобрать слова было мучительно сложно, но еще сложней было носить эту мысль в себе. Шон не выносил ее тяжести. От нервов задергалась нога, и он попытался её успокоить. — Так что ты сказать хотел? — Я хотел… Я… Шон прикусил губу, а нога уже отстукивала целую барабанную партию. Рот словно намертво залили супер-клеем. — У тебя глаз что-ли дергается? Шон проморгался. — Финн, я… Мне кажется… Шон понятия не имел, что могло следовать после сказанных им слов. А Финн все терпеливо выжидал. Он даже не подозревал о том, что услышал бы через пару секунд. — Мне кажется, что я тебя больше не люблю… — на одном дыхании выдал Шон и тут же опустил голову, подобно страусу, что прячется в песке. Молчание. Тиканье часов. Учащенное от страха сердцебиение. — Ты… Что?.. — голос Финна дрогнул. — Прости меня, пожалуйста… — мямлил Шон. — Я не понимаю, что со мной происходит, я не понимаю, что я чувствую. У меня не получается понять, как бы я не старался… Финн ошарашенно таращился в пустоту. Судя по виду, он не до конца верил в сказанное. — Нет… нет-нет-нет, этого не может быть… — Прости, пожалуйста, прости! — Как же так? Господи, как же так, почему? — Финн совсем его не слышал. Растерянный и шокированный, он выглядел совсем другим человеком. — Ты ведь шутишь? Это ведь шутка, да? Ты ведь несерьезно? — Финн натянуто улыбнулся, но выглядел скорее как маньяк с выпученными глазами. — Почему ты молчишь? Шон вновь в стыде и страхе опустил голову. Лучше от того, что он все это рассказал, не стало ни насколько. Только наоборот. — Все хорошо… — бубнил Финн себе под нос, пытаясь совладать с дыханием. Голос опять дрогнул. — Все нормально… Шон видел: Финну становилось совсем дурно. Он должен был вмешаться, сделать хоть что-то! — Финн! Я запутался в себе, ты не виноват, правда… Все дело во мне, а не в тебе. Я сейчас любви не испытываю ни к чему… и ни к кому. Я так подавлен и разбит, меня вообще ничего не радует. Я живу на автомате, я устал и… Прости меня. Я уже за себя не ручаюсь. Иногда, например, мне хочется навредить себе, понимаешь, о чем я? я очень боюсь таких мыслей, ведь… Не успел Шон договорить, как Финн стремглав подорвался к нему и даже напугал такой резкостью. Он закатал ему оба рукава по локоть, взял за запястья и осмотрел предплечья с двух сторон. — Ты ничего с тобой не делал? — Имеешь в виду порезы? — Ты ничего с собой не делал?! — надрывно и отчаянно выкрикнул Финн. — Нет… — Точно? Ни руки, ни ноги, ни ещё что? — Нет, точно нет… — Точно?! — Да! Финн отпустил его, отошел к барной стойке и оперся о нее руками. — Я спокоен… Я спокоен… Он шандарахнул кулаком по столешнице. — Ничего не произошло… Шон видел только его спину и даже так все прекрасно понимал. От такого вида становилось больно. Финн был в отчаянии. И причиной этого отчаяния стал сам Шон. Шон был растерян не меньше, но чувствовал, что все испортил именно он. Он не знал, что делать. Не знал, что говорить, как себя вести, куда податься. Он был скован в полнейшей беспомощности. Любимый человек — не любимый. Отношения — рушаться. Жизнь — тоже. Именно сейчас настало самое дно. Шон чувствовал себя запертым в коробке, куда поступала вода и быстро кончался воздух. И выхода из этой ловушки не было — Финн, прости… Голос был слабым. У Шона не осталось сил на громкую речь. — Во всем виноват я… Он прикрыл лицо руками. — Лучше бы меня вообще не было… Ни в твоей жизни, ни в целом… Шон притянул голову к коленям и полностью согнулся. — Твою мать, Шон, не смей так говорить! Не смей! Финн подошел к нему и присел на корточки. — Ты плачешь? — спросил тот взволнованно. — Нет… Шон не врал: он действительно не проронил ни слезинки. Все еще не получалось. Хоть со стороны в такой позе он определенно выглядел как глубоко скорбящий человек. — Шон, ты правда хочешь что-то с собой сделать?.. — Нет. Я не буду таким заниматься. Это на эмоциях… Финн выдохнул, но не то, чтобы с облегчением. Он встал с корточек и с серьёзным лицом посмотрел на разогнувшегося Шона. — Не говори так никогда! Пожалуйста! Даже в шутку. Я как представлю, что ты… Черт! — он еще раз стукнул по столу. Шон понял, что с перспективы Финна это звучало особенно жутко. Он знал, насколько сильным был страх Финна из-за его смерти, но все равно сморозил глупость. — Прости, я не должен был словами разбрасываться… — Шон кривым способом пытался загладить вину. — Это ты меня прости. Я должен был раньше что-то сделать. Тебе ведь так несладко приходится… — Я сам во всем виноват. Не вини себя и не жалей меня. — Ну а как? Я просто не могу смотреть на то, как тебе плохо. Даже после слов о том, что ты меня не любишь… — Черт, Финн, почему?.. — сказал Шон, глядя сквозь всю комнату. — Почему ты так ко мне привязался? — теперь он смотрел непосредственно на Финна. — Что я такого сделал, чтобы это заслужить? Что? Ты ведь достоин гораздо большего! — Ничего ты не сделал. Просто я тебя люблю. Вот и все, — Финн говорил натянуто спокойно. От этого — тихо. — Опять любовь, да господи! — тревога перерастала в злость. — Даже если ты любишь! Не жалей меня! Во всех своих бедах я виноват сам! — Шон встал со стула и поравнялся с Финном ростом. Он чувствовал себя бензиновым облаком, что вспыхнуло от крошечной искры. — Прошу, не надо кричать! Давай поговорим спокойно. — Я для тебя слишком нервный? Заткнуть меня хочешь, да? — Да нет же! — А что тогда? Хочешь меня как обычно пожалеть? Погладить меня по головке, такого бедного и несчастного? Финн, ты совсем размяк. Все носишься со мной, а мне это не нужно! — Если ты не заметил, я всегда к тебе бережно относился! И я ведь просто пытаюсь тебе помочь! — От твоей помощи только хуже становится! Мне не нужно помогать, я сам во всем разберусь! Знаешь, что? Я уже разобрался во всех своих проблемах! — осознание к Шону проходило в процессе этой речи. — Я все время искал виноватых, все время искал причину, по которой моя жизнь так хреново сложилась. Думал, что выбора нет. И что бы ты думал? Нет никакого отсутствия выбора, нет такой силы, что привела меня сюда! Это все я! Я! Это только моя вина! Моя воля! — сознавался он так же быстро, как эти мысли появлялись у него в голове. — Шон, спокойней, я тебя очень прошу! Ты помнишь прошлый раз? Не надо доводить до крайностей! — Я, по-твоему, истеричка? Я могу себя контролировать! И это совсем другая ситуация! Ты ведь ни черта не понимаешь в том, что со мной происходит! — Шон, просто выслушать меня! — Я тебя уже достаточно наслушался! Я только сейчас все понял! Я понял сам, сам, без твоей помощи! У меня все спрашивали на работе: «Зачем ты здесь, зачем? Что ты здесь забыл?». Я долго думал, а сейчас понял! Я сам себя загнал в ловушку, бегал от ответственности и прикидывался жертвой. Мне надоело плясать под чужую дудку, надоело быть слабым и задохлым! И я это прекрасно понимал все время, только я врал самому себе! Понимал то, что у меня просто смелости не хватало уйти! Я ссыкливый ублюдок, который терпит крики и издевательства! — Какие ещё издевательства, Шон, какие крики? Ты почему мне не рассказывал? — А я тебе вообще ни о чем не рассказывал! Я не говорил о том, что мой начальник — мудак! Орёт на меня каждый день благим матом, ставит конченные требования — и все из-за своих детских обидок! Я не говорил о том, что наш директор может оказаться членом наркокартели! Но я не говорил тебе и самого главного — меня вычислили! Один тип вычислил, что я — преступник в бегах! Он шантажом заставил меня работать на него, теперь я таскаю ему посылки и не могу лишний раз рот открыть! Вертит он мной, как селедкой на сковороде, со всех сторон обрабатывает, упырь! — Шон со злости пнул ножку стола, и вся посуда на нем задребезжала. С языка Финна слетела парочка ругательств. — Шон, господи! И ты молчал?! — Да, черт возьми, да! Молчал в тряпочку, как последняя тварь! — Никто другой не знает, что тебя вычислили? — из всего перечисленного Финн зацепился именно за это. — Нет! Вроде нет… Я не знаю, каким вообще способом он меня вычислил… Но сделал он это только для того, чтобы помыкать мной! Нашёл себе бесплатную прислугу! Ненавижу! Ненавижу его! — Тебе надо уходить! Срочно! Я имел дело с шантажистами. Прицепятся, как репейник, будут с каждым поручением наглеть все сильнее, и ты от них уже не отвяжешься! — Финн рванул к небольшой тумбочке и взял с неё бумажник. — Вот, возьми, — он протянул ему солидную стопку купюр. — Попробуй откупиться! Они на деньги, как куры на зерно клюют. Я только так от шантажистов и отделывался. — Мне не нужны твои деньги! Тем более, так много! Не надо тратить их ради такой херни! — Это не херня, Шон! От этой херни зависит твоя свобода! — Финн, нет! — выпалил Шон так громко, что это крик наверняка услышали все соседи. — Ты не должен в это ввязываться! — А у тебя есть варианты получше? Какая у тебя зарплата? Три тысячи песо, пять? Ты на эти деньги будешь откупаться? Или будешь за ним бегать и слёзно умолять не сдавать тебя копам? Сейчас не время гордость проявлять! — Финн опять протянул ему деньги. — Возьми, ну же! — Ещё раз повторяю: мне подачки от тебя не нужны! — Шон вырвал стопку у него из рук и со смачным шлепком швырнул ее на пол. Купюры разлетелись бордово-зеленым фонтаном по линолеуму. — Шон, ну нахрена ты это сделал? — Финн начал собирать валявшиеся деньги обратно. Шон после такого выпада от себя сразу замер и заткнулся. Он смотрел на копошащегося на полу Финна и на разбросанные песо, а в голове вертелась последняя услышанная фраза, вся ее горечь и отчаяние. «Ну нахрена ты это сделал?» Теперь Шон говорил это самому себе. Он чувствовал себя полнейшим кретином. — Опять я на тебя срываюсь… — медленно промямлил Шон себе в упрек. — Опять я на тебя кричу… Я ведь обещал! Обещал не держать все в себе, не орать, не срываться! Я очень хотел, я пытался! Но я не смог! Я нарушил обещание! Оказалось, что мои слова ничего не стоят! — Шон, не начинай! — Финн тут же выбросил деньги и переключился на Шона. — Я ведь тоже свое обещание не выполнил! Я о себе и своем о здоровье совсем не заботился! Мы квиты! Тем более, у тебя ситуация куда опасней! И это важней! — Я сам виноват в этом дерьме, сколько еще повторять?! И это не перекрывает того, что я наврал! Я лжец! Я просто лжец и лицемер! — Шон, прекрати! Все не настолько ужасно, как ты себе представляешь! — Ну конечно, для тебя-то это вообще ничего не значит! Тебе насрать, да? Это ведь так, несерьёзно? Финн, определись! Ты либо пылинки с меня сдуваешь, либо кладешь на меня хер! — Ты вообще о чем, Шон, господи?! Откуда ты этот бред взял? — То есть, мои слова для тебя — это бред?! Так ты думаешь, да? Прекрасно! Я, Финн, от тебя совсем другого ожидал! Я, Финн, знаешь что?! Что ты!.. Что я!.. Я!.. Что мы!.. И я!.. — Шон запинался и нес бессвязный бред, ведь мыслей было слишком много, а злоба — лишь росла. Однако он понимал, что ещё немного — и он совсем перестанет себя контролировать. — Я, знаешь что, возьму и выйду! — выдал Шон внезапно. — Как выйдешь? В смысле? Куда? — Финн как ребёнок похлопал глазками, раздувшимися от удивления до размера двух блюдец. — Воздухом, сука, подышать! На веранду около входа! — Шон рывком схватил сумку с дивана и с грозным топотом рванул к двери. Он попытался её открыть, но пихнуть ключ в скважину на лету не вышло. — Аккуратней, сломаешь ведь! — Не беси меня! Я за себя не отвечаю сейчас! — он все-таки отпер замок, выпрыгнул из квартиры и со всей дури захлопнул дверь. Цветочные кашпо около входа затряслись как в лихорадке. Шон сквозь стиснутые зубы выкрикнул с дюжину ругательств, руками и ногами заколотил воздух. Злость вскипела до ста градусов. Ему опротивело и раздражало все, что находилось вокруг. Любая мелочь, любая ворсинка, листик или складка на одежде — все распаляло в жилах еще больший гнев. Шон уже не мог стоять на месте, он носился, бегал с места на место, бил ногами по полу, хвастался за голову и чуть ли не драл волосы, пока рука быстро сменяла действие. Он просто не мог найти выход обжигающему чёрному чувству, которое как паразит присосалось к каждой клетке тела и управляло им. Шон злился на этот дом, на веранду, на завод, на Хуана, на Финна, и в конце концов, — на самого себя. Он готов был размозжить себе голову кирпичом — настолько сильно в нем разрослась ненависть. Кирпичей в округе не было, но были черные перила, ограждающие край веранды. Шон замахнулся и чуть ли не с разбегу их пнул. Что ж знал, что они были чугунные?! По ноге прошла резкая боль, Шон схватился за ступню и крайне пожалел, что в спешке выбежал из дома без обуви, в одних носках. Удар был словно не от тонкого прутика, а от жёсткого заряда кувалды. Шона это разозлило лишь сильнее. Он вцепился в перила руками, а были они резные, острые, впивались под кожу. Это оказалось больнее, чем он думал. Шон отцепил руки. На ладонях остались красные глубокие полосы. Бессмысленно так делать. Шон достал из сумки зажигалку и закурил. От злобы он плотно сжал сигарету зубами, будто пытался ее откусить, всасывал дым, как утопающий — воздух, и стряхивал пепел, как резкими мазками кисти. Мыслей было слишком много. Все переживания вылезли с низов подкорки в один самый критичный момент. Шон даже не успевал обдумать что-то одно, за этим сразу тянулась вторая, а после — и третья мысль. Финн, работа, Хуан, посылки, обещание, шрам, прошлое, выбор, ссоры, обсессии, самочувствие, болезнь Финна, деньги, жилье, опять работа… Мысли заткнуться хоть на минуту или нет?! Шон попытался отвлечься, сухо констатировав в голове все, что видел перед собой. В болотно-черном небе висела луна. Горели окна домов и фонари вдоль улиц. На ветру дергались пальмы. Гудели проезжающие машины, вдалеке лаяли собаки. Дома слипались друг с другом, их очертания было невозможно различить. Город сливался в неразборчивую темную субстанцию. «Херня, а не вид» — пронеслось у Шона в голове. Тем не менее, злоба рассеивалась. Может, подсобила и наполовину выкуренная сигарета. Ветер подул прямо в лицо. Шон поежился и натянул капюшон на голову, но очередной порыв заполз под одежду и окутал кожу резким холодом. Пыл от злости постепенно затухал, и Шон начинал мерзнуть. Он выкинул окурок и присел на стул, что стоял неподалёку, приобнял себя, потер за плечи. Не согревало. Веранда была совсем небольшой — участок три на три метра между лестницей и входом в квартиру. Хозяевами были оставлены два джутовых стула и горшки, цветы в которых давно завяли и пожухли. Обычно Шон не задерживался на веранде дольше пары минут, он бездумно залетал в квартиру и даже не глядел по сторонам, когда поднимался. Сегодня он остался тут впервые. Шон поднял голову к небу. Он пытался найти в нем хоть один ответ на вопрос, хоть маленький знак или подсказку. Ничего. Ни звезд не было видно, ни туч. Только маленькая луна в гнетущей тьме. Шон потянулся за еще одной сигаретой. Он провожал взглядом серый дым, который плавно растворялся в воздухе. Так он смог увидеть хоть что-то. Злоба исчезла так же быстро, как и появилась. На смену ей пришел стыд. Шон думал о том, что совершенно не учился на ошибках… Обращался с Финном, как с последней тварью, хотя тот не сделал ничего плохого. Все, что тот хотел — это просто помочь. Грудь защемило от острой вины. Она душила, забирала весь воздух. Шон схватился за переносицу. Как он мог так поступить? Как мог снова кричать, ругаться, делать Финна во всем виноватым? Шон вертелся в вихре самобичевания. Откуда в нем столько агрессии и злобы? Это действительно он? Подавленный, забитый и зашуганный человек, что гавкает и льёт помои на каждого, кого посчитает неправым. В кого он превратился? Это ведь не он! Шон помнил себя совершенно другим. Он, на самом деле, хотел тепла и заботы. Хотел на минуту почувствовать себя нужным, любимым. Но все это он отвергал. Строил из себя неподступную романскую крепость, которая выдержала бы любые огненные стрелы. Крепость не может быть слабой, нуждаться в помощи, не справляться. Но Шон врал главным образом себе. Никакая он не крепость — скорее дрожащий на ветру шалаш. И ему было так стыдно это признавать. На самом деле, он тот еще слабак. И, черт… Он так боялся стать жертвой, что по итогу ей и стал. Тело устало. Шон был высосан, как сдувшийся воздушный шарик. Нога саднила после удара. Сигарета закончилась. Шон уже хотел потянуться за третьей, но решил себя остановить. Даже не из чувства того, что курить так много — это плохо, а из-за того, что это была последняя пачка, которую тот хотел растянуть еще на пару дней. Сидеть без движений становилось совсем зябко. Ветер не прекращал дуть, а толстовка и не думала становиться теплее. Шон не смог бы торчать на веранде вечность. Надо было возвращаться. Он очень боялся неизвестности, ожидающей внутри квартиры, но все равно шел ей навстречу. Шон устал бояться. Он просто хотел конца переживаний и сомнений. Шон приблизился к двери. Аккуратно её открыл. Зашёл. Квартира окутала тело теплом, но душу она пронзила леденящим холодом. Страх вмиг вернулся. Уверенность осталась где-то в пепле сигаретного бычка. Свет через деревянные шторы падал неровный, извилистый. И очень яркий. Шон никак не мог разглядеть за ним происходящее в гостиной. Он мялся в тёмной прихожей. Даже дышать старался тихо. Пахло рыбой. Немного пивом. И тяжелой тоской. Шон все-таки прошёл в комнату, едва касаясь пола. Финн сидел на диване, сгорбленный, с опущенной головой. На столе до сих пор был беспорядок. Тарелки с недоеденным ужином стояли криво, вилки словно разлетелись. Около самого края журнального столика лежали деньги. Сложенные. Шон подошел к дивану. Застыл на месте. За все это время он так и не придумал, что сказать Финну. Часы тикали в унисон с сердцем. Пошли мурашки. — Шон, — медленно обратился к нему Финн, не поднимая головы. — Я прозвучу как полнейший эгоист. Но скажи, ты правда меня не любишь? Шон боялся именно этого вопроса. — Я не знаю… — Понятно. Шон сел рядом настолько аккуратно, будто панически боялся помять обивку. Он попытался разглядеть лицо Финна за свисающими дредами. Отрастил он их слишком длинными. Теперь не видно ничего. Финн безнадежно вздохнул: — Не думал я, что все так закончится. — Почему закончится?.. — робко отвечал Шон. — Потому. Ты меня больше не любишь. Нам остаётся только расстаться. «Расстаться». Шон вцепился в ткань толстовки на груди. С левой стороны. — Бери деньги и откупись от своего шантажиста. А потом увольняйся. Если откажешься, я просто не заберу их с собой. Финн поднял голову и посмотрел на Шона. Веки были припухшие, глаза — красные, блестящие. — Куда заберешь?.. — Куда-нибудь. Сниму, может номер в мотеле. — Ты уходишь? — Придётся, — Финн вновь опустил голову. — Почему же сразу расстаться? Почему сразу уходить? Зачем же так категорично… — Потому что я не хочу тебя мучить, — твердо сказал Финн. — Если ты меня не любишь, то не будешь со мной счастлив. Я — люблю, ты — нет. Получится игра в одни ворота с такими вот скандалами. Смысл тогда цепляться друг за друга? — И ты так легко меня отпускаешь? — Я уже пытался держать людей. Это больно и бессмысленно. Причем для обоих. Так будет лучше, поверь. — А ты сам-то что? Сам что ли хочешь расстаться? Финн опустил взгляд в пол. Протер глаза рукой и, чуть помедлив, выдал: — Шон… Расстаться с тобой — это страшнейшая из всех мыслей, что ко мне приходила. Он уперся в спинку дивана. И больше ничего не говорил. На лице не двигалось не мускула. Он в целом будто стал неживым, и только грудь подымалась от дыхания. Он очень часто моргал. Шон смотрел на него и внезапно вспомнил того Финна, которого впервые увидел в Бивер-Крик. И тогда он был никаким Финном, а притягательным незнакомцем, розовощеким, с нахальной улыбкой, в компании гитаристки и взлохмаченного пса. Воспоминания бессознательно раскручивались все сильнее, уходя начальной точкой в день их знакомства. Шон ведь выбрал Финна неспроста. Он в нем сразу что-то уловил. Что же это было? Свободолюбие, самодостаточность, уверенность и вместе с тем такая лёгкость, будто единственное, что тогда волновало Финна — где б найти косячок получше. Шон вспоминал себя шестнадцатилетним и первые совместные дни с Финном. В Гумбольдте мысли были лишь о нем. Финн вертелся в голове, не прекращая, как бредовая мания, и тогда Шон с ужасом и трепетом понял, что влюбился. Он раньше и думать не мог, что будет очарован каким-либо парнем настолько, что цель всей жизни сведется к одному лишь поцелую с панком-оборванцем. Шон сразу вспоминал и о своем скетчбуке, о сотне набросков в нем, где после рождества все сюжеты резко завертелись вокруг Финна. Тогда только мысль о том, что их увидел бы сам объект обожания была трагедией, а сейчас — это такой пустяк, над которым можно только посмеяться, листая страницы с порой кривыми человечками. Первый поцелуй Шон мог вспомнить во всех деталях. И теплый взгляд Финна, и его нежный голос, и тьма ночи с гнетущим лесом, которая на миг отступила, трепет, по-детски наивное волнение от первого любовного контакта. Первый же интимный опыт Шон помнил гораздо хуже. Скомкано, обрывочно, сумбурно, где сквозь мутную кашу прорезались ласковые слова, смягчающие тогдашний страх. Отношения с Финном для Шона стали первыми полноценными отношениями. Не мимолетной интрижкой, ни поцелуями в щечку от симпатичных девчонок, а особенной и глубокой связью. Разлучаться в больнице было особенно больно. Шон помнил помятый вид Финна, его болезненность, потухшие глаза, которые могли никогда больше не загореться и остаться мертвенно-серыми. Тогда он почти смирился с тем, что больше его не увидит. Но спустя пару месяцев Шон получил письмо, что стало крошечной нитью связи, разросшейся в плотный неразрывный канат. Шон пересек границу. Он знал, что рано или поздно одиночество закончится. Он ждал. Ждал год. И дождался. Воссоединение Шон запомнил чуть ли не как лучший день в своей жизни. Таким счастливым он был в последний раз, когда, еще учась в школе, выбил призовое место в районных соревнованиях, но это ни шло ни в какое сравнение с тем, что он испытал тогда. Шон так скучал по теплу Финна, по его шуткам, глупостям и несерьезностьям, по заботе и поддержке, по касаниям и объятиям. В один момент Шон вновь потерял это недолгое счастье, но Финн всегда был рядом. Он всегда помогал, находил нужные слова, готов был сделать что угодно, лишь бы Шон вновь улыбнулся, хоть на пару секунд, но почувствовал себя любимым. А что сейчас? А сейчас наступал конец. Шон встречал множество людей на своём пути. Родных и не очень, приятных и отталкивающих. Кто-то задерживался на подольше, а кого-то Шон видел в первый и последний раз. Но в итоге с ним остался лишь Финн. Он был последним и единственным близким человеком, с которым Шон мог видеться. Он бы ушёл — и у Шона не осталось бы никого. Хотя нет. У него не осталось бы Финна. И это было важнее. Вместо весёлого, расслабленного по жизни человека, Финн сейчас выглядел как тот, кто потерял всякую надежду. Он до сих пор особо не двигался и лишь в какой-то момент начал протирать пальцами глаза. Шон даже не понял, когда именно это произошло. Он просто осознал, внезапно, что Финн все это время не давал течь слезам. Наверняка он тоже думал о чем-то тяжёлом. Сейчас наступит конец. Шон больше не коснётся Финна, не обнимет его, не поцелует, больше не услышит его голоса и не увидит его лица. Все, через что они вместе прошли, станет лишь воспоминанием. Шон ещё раз прокрутил всю историю их знакомства, но быстрее, с яркими вспышками из прошлого, милыми мелочами, приятными словами, шутками и совместными глупостями. Он тихо заплакал. Впервые за несколько недель. Это были горькие слезы, слезы сожаления и потери. Становилось больнее с каждой мыслью, плач усиливался. Все мутнело, и Шон не мог четко разглядеть лица Финна, но тот явно заметил его состояние. — Финн… Я не хочу расставаться… Я не хочу тебя отпускать… — сказал Шон, и от сказанных слов стало нестерпимо тяжело. Финн коснулся его плеча и провел по нему с такой опаской, словно гладил дикого зверя, готового выпустить иголки. Шон же сорвался и обнял его — резко и крепко. Вжался буквально всем телом. Настолько сильно, насколько только мог. Это было их первое объятие за последние недели. — Не бросай… меня… — сквозь всхлипы умолял Шон. Он смертельно боялся потерять Финна в этот момент. Сидел Шон в очень неудобной позе, вытянувшись чуть ли не через весь диван, лбом он уперся в твердую ключицу, а лицо уперлось в грудь, и дышать, особенно с заложенным от носа плачем, становилось трудно. Мышцы рук болели от напряжения и силы, с которой Шон обнимал, но он просто не мог отпустить или ослабить хватку. Он готов был все это стерпеть. Самое важное — не упустить Финна, как мимолетный луч солнца или видение, что вот-вот растворится в воздухе. Он вновь ощутил тепло чужого тела, его материальность, живость, мягкость и жёсткость, услышал столь родной запах табака и почувствовал пульсирующие венки. Шон не мог этого лишиться. Он готов был пожертвовать чем угодно: свободой, деньгами, принципами, работой, только бы остаться вместе с Финном. Шон уже забыл, что такое человеческое тепло. Забыл, что такое любовь, забота, каково это — быть с любимым человеком. Он словно потерял часть себя и отчаянно пытался ее вернуть. Но Финн молчал и ничего не говорил, только очень несмело обнял в ответ. И это пугало до дрожи. С каждой секундой Шону все сильнее казалось, что он обнимал рассыпающийся в его руках песочный замок. — Шон… Взгляни на меня. Финн аккуратно взял его за плечи и отодвинул от себя, чтобы видеть лицо. Только тогда стало заметно, что он тоже плакал. Однако Финн всем видом пытался показать, что слез на его щеках нет. — Скажи: ты любишь меня или нет? — Я же говорил, что не знаю… — Шон попытался остановить плач, чтобы высказаться. — Послушай меня, пожалуйста… Сейчас я вспомнил, за что тебя полюбил. Вспомнил, почему мы были вместе. Но я сейчас не могу сказать точно о любви… Я все еще запутался. Однако я знаю: ты мне очень дорог. Ты не представляешь, насколько. И мне очень жаль. За то, что накричал, вел себя по-скотски и устроил этот дурацкий спектакль… На самом деле, мне очень нужна помощь. Твоя помощь. Мне нужен ты. Финн, не уходи, пожалуйста… Финн ответил спустя время, практически шепотом: — Я не уйду. — Правда?.. — Правда, Шон. Я останусь с тобой. Я не могу тебя вот так бросить. Шон сначала не поверил. Он был слишком ошарашен, чтобы осознать это в полной мере. — Финн, ты точно останешься?.. — Останусь, останусь, горе ты моё луковое. Не могу отказать такой милой мордашке… — он попытался отшутиться. Что ж, несколько шуток им действительно не помешали бы. Шон легко улыбнулся. То ли от сдавших нервов, то ли от облегчения. Финн определённо это заметил, но ничего не сказал и вновь обнял его. Теперь объятия были другими. Не отчаянной попыткой ухватиться за уезжающий поезд, а нежными и неспешными. Для Шона они стали столь нужной передышкой. Он расслабил мышцы, опустил вздернутые плечи. Финн ощущался таким надежным и способным защитить, что заворачиваться в защитный панцирь больше не требовалось. Напряжение спадало. Слезы прекращали идти, Шон расслаблялся и успокаивался. Осталась лишь одна тревожащая вещь. — Финн… А ты простишь меня? За все, что я сегодня натворил. Мне правда жаль. Я во всем был неправ. — Я прощаю. Но пойми, Шон, я не смогу прощать тебя вечно. Я тебя очень прошу, не повторяй такого больше. Даже если ты очень устал, даже если накопилось. Мне очень неприятно вот так ссориться… — Ох, прости… Я очень постараюсь… Вообще, у меня в последнее время какие-то проблемы с контролем гнева. Меня раздражает любая хрень, и я тут же взрываюсь. И меня это, если честно, пугает… — Это из-за перенапряжения. У тебя слишком долго был стресс, организм истощился. Пройдёт, — Финн отстранился от объятий и печально увел взгляд. — Что-то я все про тебя и про тебя… А я тоже, блин, отличился. Было очень глупо вот так резко все закончить. Ты был прав: твой старикан слишком категоричен… Он мягко провел рукой по щеке Шона, смахнул прядки со лба, поправил повязку на голове. — Бинт совсем слабо держится, — тихо прокомментировал Финн. Шон и вправду завязывал его в спешке и без всякого энтузиазма, отчего тот все время хотел сползти с головы и обнажить глаз. — Давай перезавяжу? — Не надо, — Шон снял бинт с головы. — Я лучше надену обычную чёрную повязку. Я так устал чувствовать себя калекой. — Ты не калека, Шон. Это просто твоя особенность. — Отсутствие глаза — такая себе особенность… Только людей пугать, — Шон отвернул левую часть лица, но Финн аккуратно повернул ее обратно. — Меня это нисколько не пугает. Это не делает тебя лучше или хуже. Ты все тот же Шон, которого я люблю, с глазом или без. Я ведь не за красивые глазки тебя ценю. Хотя, признаться честно, правый глаз у тебя вполне симпатичный… Шон смущённо улыбнулся. Он прошёл в спальню и надел чёрную повязку, что очень долго лежала без дела в комоде. — Я снова пират, йо-хо-хо, — сказал Шон с вымученным оптимизмом, возвращаясь в гостиную. — Бинты и правда надоели. Похожу пока так. — А как же то, что тебя могут узнать? — Повязка на это не влияет, как видишь, — Шон вздохнул и присел обратно на диван. — Как же Хуан это провернул? Как вообще смог меня вычислить? Гаденыш. — Так твоего шантажиста Хуаном звать? Противное имя. Ассоциация с чем-то… с чем-то… Даже не знаю, с чем, но точно с чем-то хреновым! — Ты б его рожу ещё видел. Как вобла скукоженная, фу… — Вобла не вобла, но с ним нужно разобраться. Шон, а ты до сих пор не хочешь брать деньги? — А сколько тут? На вид — прилично. — Если в долларах… То около тысячи. — Сколько?! — Шон ошарашенно глядел то на Финна, то на стопку с купюрами. — Да откуда у тебя такие деньжищи? — Половина — мои оставшиеся нам на жизнь, а вторую половину мне брат прислал. Я ведь хотел тебе рассказать, но ты меня не слушал… Брат недавно нашёл новую работу. Я не понял, такую именно, но понял то, что она приличная. Потом он прознал, что я тут кукую без дела и без работы, вот и решил помочь. Снял же я сегодня от греха подальше. Я думал купить тебе что-нибудь, хотел спросить, что тебе нужно или что хочется… — Ох, блин… Прости… — Шону стало очень стыдно, что он не обращал на его рассказ внимания. — А это, получается, это все наши деньги? — Все, которые у меня были. Твои я не брал. — Нельзя же отдавать все сразу! Хотя бы восемьсот, пятьсот долларов, на крайняк, но не тысячу! — Я ради твоей свободы готов хоть десять тысяч отдать. — Но нам ведь нужно на что-то жить! Должны быть другие варианты. Может, с Хуаном можно договориться? Может, я просто уйду и ничего ему не скажу? Хотя нет… Нет, он обещал сдать меня сразу же! — Я об этом и говорю. У нас нет варианта получше — в полицию ведь обратиться не можем. Он поэтому тебя и выбрал. Ты очень удобный… исполнитель… — последние слова Финн процедил, пытаясь сдержать злобу. — А что мне делать после откупа? Ты, получается… предлагаешь уволиться с завода? Откупиться — и сразу же валить? — Шон, я не предлагаю, я кричу об этом! Дело даже не в шантажистах или деньгах. Я вижу, во что завод тебя превратил. Ты совсем потух, в тебе как будто жизни не осталось. И мне очень больно тебя таким видеть, — Финн протяжно вздохнул. — Я ведь с самого начала об этом говорил… Я пытался тебя переубедить, говорил, что выбор есть… — Прости… Прости, что не слушал. Я такой идиот, господи. И я ведь сам себя на это обрек! Если бы я только прислушался, если бы я думал головой и не… — Шон, что случилось — то случилось. Не надо думать «если бы да кабы». — Это понятно… Но я только сегодня понял, что проблема именно во мне. Я все время искал виноватых и пришел к тому, что единственный виноватый — это я. Мне так стыдно за себя, я такой кретин. Были б у меня мозги только… Идиотище… — Хватить себя оскорблять! — внезапно громко сказал Финн. — Ты этого откуда нахватался? От начальника своего? Шон от неожиданности застыл, как лань перед фурой, и ни слова сказать не мог. Финн после этого сменил подход и сделал голос спокойнее: — Шон, не говори так про себя. Я понимаю твои мысли, ведь ты правда многое сделал осознанно. Решил пойти на этот завод, остаться там, работать. Но что-то все же было не под твоей властью. Как чужие слова, отношение к тебе и всякое прочее… Нельзя быть ответственным за все, но и нельзя быть вовсе не ответственным. В любом случае, не стоит себя с грязью мешать. Вот скажи, Шон, ты себя любишь? — Что?.. — Ты любишь себя? Шона этот вопрос поверг в полный ступор. Поначалу он не мог найти слов, но все же выдал: — Я… наверное, нет… Я ведь ничего не смыслю в технике, да и руки у меня из жопы. Только портить могу, как бестолочь последняя… Финн заметно расстроился после такого ответа. — Шон, солнце… Почему ты думаешь, что это все правда? — Потому, что слышу это каждый день в свой адрес. Потому, что я такой и есть… — А кто тебе такое говорит? — Да все подряд. К кому на работе не подойду, сразу получу ушат говна в свой адрес. — А их мнение для тебя в приоритете? Вот я, например, тебе говорю, что ты солнце и что ты самый охрененный человек, которого я встречал. И к кому ты прислушаешься? Ко мне или ко «всем подряд» с работы? Кто тебе желает добра, а кому интересно за счет других свою жопу в хорошем свете выставить? Да и кто сказал, что все должно измеряться в закрученных гайках или… или… е-мое… В общем, в том, какой херней вы там занимаетесь! Дебилы они поголовно, раз требуют с человека, что станков в жизни не видел, с ходу поезд собрать. У тебя и без того ведь знаний было — ноль, но даже так что-то получается, да ведь? — Ну, иногда — да… — Вот! Не разбираешься особо, но все равно выходят успехи! Ты об этом не думал? — Нет… — Шон, я ведь и сам ни черта не знаю! Ничегошеньки! Если бы я на твой завод пришёл, то взорвалось бы все нахер через секунду. Меня б таким четырехэтажным матом покрыли, ух… И разве это делает меня плохим? Ты б проклинал меня и ненавидел? — Нет, конечно же нет… — А почему ты считаешь, что в мою сторону это работает, а в твою — нет? — Ты, наверное, прав. Даже как-то смешно стало… Сами меня взяли без знаний, сами же требуют невозможного. И так нагружают в разы сильнее, чем обговаривалось. И вообще! Условия — рабские, оборудование — на соплях, стены — ходуном, а платят-то — нихрена! Не треснет ничего от наглости? За такую мелочь нормальные люди и полы мыть не стали бы. А им — мастера с опытом в сто пятьдесят лет, чтоб не ел, не пил, и не спал, работал без перерывов семь дней в неделю! Принеси, подай, иди нахер, не мешай… А вот нет! Не буду! — Правильно, Шон! Ты должен бороться за себя! Отстаивай себя, покажи всем, чего ты стоишь! Ты ведь сильный, Шон, я знаю. Ты очень сильный! И то, что ты сам пришёл к такой жизни, говорит лишь о том, что ты сам можешь ее изменить! Понимаешь? Понимаешь, какая огромная власть у ответственности? Ты сам ручаешься за свои действия, сам управляешь своей жизнью! Знай, Шон: выбор есть. И ты можешь его сделать прямо сейчас. — Я… Я решил, что буду делать! Завтра — день выдачи зарплаты. Получу её и сразу подам на увольнение. Но заставят, наверное, ещё две недели отпахать… В целом, я ведь полулегально устроился — могу сразу же свалить без объяснений. Останется с Хуаном разобраться. Пусть только попробует отказаться от денег, гад! Я знаю, что он деньги больше, чем мать родную любит, так что все получится, я уверен! Ох, я… Я так тебе благодарен сейчас. Твои слова были именно тем, что я так хотел услышать. Финн, ты невероятный. Прости, что так редко об этом говорю. — Спасибо. Мне приятно, — Финн довольно улыбнулся. — Я так надеюсь, что у нас все будет хорошо. Хочу, чтобы вся херня наконец-то закончилась, и мы просто были счастливы. — Что ж, сегодня я стал чуть счастливее. И это благодаря тебя. — Я себя чувствую таким важным, хе-хе-хе… — Финн заправил один из дредов за ухо, а Шон сразу же подметил на его запястье фенечку с бусинами в виде синих глаз. — О, у тебя новый браслет? — Я уж думал, не дождусь… — Финн демонстративно протянул руку. — Купил ещё на прошлой неделе. Шон легко обхватил его ладонь и рассмотрел украшение поближе: — Это назарчики. От сглаза. — Ого… А я постоянно такие глазки видел, но не знал, для чего они. — Эх, раньше бы я у тебя сразу новый браслет заметил… — Шон меланхолично опустил голову. — Вроде и живем вместе, но я совсем не знаю, что у тебя в жизни происходит. Всё, что могу вспомнить — твой худо-бедный испанский и кулинарные потуги. А больше — ничего. — Я много чем занимался. Я рассказывал, но ты меня будто не слушал… — Черт, прости меня… Я тогда был очень уставшим, сил не было даже на разговоры. Но сейчас я готов тебя выслушать. — Ну-у-у, мне б самому еще вспомнить, чем я там пару недель назад занимался, хе-хе. Поначалу я только книжки читал и испанский зубрил. «Гнездо кукушки» быстро проскочил, решил еще Оруэлла перечитать. А потом… потом торчать дома книжным червем стало смертельно скучно. И я много гулял. Несмотря на то, что я болею, да… Желание найти приключений на свою задницу победило. Шатался-мотался я по нашему району, весь парк Синалоа уже вдоль и поперёк изучил. А в один день я просто вышел и решил пойти, куда глаза глядят. Я просто шёл, шёл, шёл, шёл… И даже не заметил, как вышел за пределы города. Я в тот день километров двадцать намотал, ноги болели — жесть как… В общем, оглянулся, а кругом поля, домов было немного, людей — тоже. Среди домов я вдруг заметил здоровенный прилавок. Как я понял, женщина продавала барахло ненужное, гаражная распродажа, наверное. Все, конечно, тяп-ляп и на коленке устроено, но что ли с душой… Я там надолго залип, всякие безделушки рассматривал. Тебе бы в том месте понравилось. Я там браслет и отхватил, но это еще не самое интересное. В углу с техникой я заметил старое радио. Долго всматривался, думал, почему же оно таким знакомым выглядит… А потом ка-а-ак понял! У нас ведь в квартире стоит точно такое же. Только сломанное. Капитально. Я пытался чинить со скуки, но только хуже, кажись, сделал. Я попробовал включить то радио в магазине — и оно, кое-как, но заработало. Черт бы меня драл, купил. А я не то, чтобы фанат олдскула! И, вроде, перерос возраст, когда дети балуются с игрушками. Но у меня было предчувствие, что его нужно было взять. Хочешь покажу? Шон кивнул, и Финн с азартом поскакал к подоконнику и из-за шторки достал радио. Выглядело оно как вещица из семидесятых — небольшая коробочка с облицовкой из пластика, косящего под дерево, с кучей переключателей, квадратной ручкой и смешно торчащей антенной. — А как его включать? — Вот тут, — Финн показал на нужную кнопку. Шон нажал её, прокрутил, и сквозь шум и помехи пробился приятный мужской голос: «…sweet home Alabama… Lord, I'm comin' home to you…» — Ну как? Это прям машина времени! — с восторгом отозвался Финн. Шон повертел ползунок и с другой волны донеслись знакомые «Битлз»: «.help me get my feet back on the ground…Won't you please, please, help me?..» — Тут, видимо, лет по двести песни со станций не обновляли… — Да ну и что! Можно ведь поностальгировать. Новая волна отозвалась драматично-печальной песней: «…and I'll never let you fall…And I don't know how you do it…Making love out of nothing at all… Out of nothing at all…» Шон все крутил ползунок, минуя песни разных десятилетий и пропуская волны с современными крикливыми джинглами, пока Финн резко его не остановил: — Боже, это ж «Livin' la Vida Loca»! Я с первых нот узнал! Песня моего детства! — Хе-хе, детства? Не знал, что ты так любишь латинскую музыку, — Шона это и порадовало, и позабавило. — Да ну кто ж эту песню не любит! — Финн сделал музыку погромче и сразу закачал головой и плечами под ритм. «She's into superstitions, black cats and voodoo dolls…» Внезапно его глаза вспыхнули безумной идеей, он особо хитро улыбнулся и, еле сдерживая смех, прикусил губу. — Шон, давай потанцуем? — Чего? — Шон растерянно хихикнул. — Потанцуем! Ты не представляешь, как я обожаю эту песню! She's into new sensations, new kicks in the candleli-i-ight… — бубнил он текст себе под нос. Финн уже погрузился в песню и очерчивал круги руками, будто греб невидимо весло и ерзал туда-сюда на диване. — Да ну, глупость это какая-то… Я танцевать все равно не умею… — Тогда сиди и скучай, ха-ха! — Финн проворно встал с дивана, подстроив это под танцевальное движение. — She'll make you take your clothes off and go dancing in the ra-a-ain… — напевал он уже громче и медленно кружился, вытянув руки к потолку. — Ой, хрен с тобой… Если после плясок у меня ноги отвалятся — на твоей совести будет! — Ха-ха, да ты уж по-спортивнее меня будешь! …like a bullet to your brain, come on! Финн рывком утянул Шона с дивана и сразу завертелся с ним не то в танго, не то в косолапом и дерганном вальсе. Он держал его за руки и двигался быстро, резко, то подходил ближе, то отпрыгивал назад и тащил его за собой, как деревянную марионетку с разболтанными шарнирами. У Шона от такой скорости и внезапности закружилась голова, а ноги заплетались и были готовы свернуться узлом. Вот и в самом деле — пронзило пулей в мозг… — Фи-и-инн, куда так быстро-о-о?.. — сквозь одышку скулил Шон. — Ха-ха, а теперь сами по себе! — Финн с громким смехом отпустил его руки и начал отплясывать сольную партию. Шон с плывущим взглядом смотрел на Финна и смущенно, очень растерянно повторял за ним, стараясь балансировать и не падать после танцевальной центрифуги. Шон почувствовал себя статуей, которая только что научилась шевелиться, но совсем не понимала, как это делать. Движения уходили все ниже. Сначала крутились руки, затем под звонкий ритм закачались в разные стороны бедра, разморозились ноги, и Шон прокрутился пару раз на триста шестьдесят. «Woke up in New York City in a funky cheap hotel…» Шон начал понимать, почему Финн так рьяно подскочил в танце и утянул его с собой. Внутри просыпалась энергия, наслаждение от музыки, которая текла сквозь тело и сама подсказывала, как правильно двигаться. Шон и не заметил, что руки резво завертелись, как в пантомиме отображая все, о чем пелось, а ноги не на момент не останавливались и скакали по полу. «Upside, inside out! She's livin' la vida loca!» Припев за секунду вспыхнул безумным адреналином. Финн приобнял Шона и опять завертелся с ним, а после то отходил, то возвращался и сцеплял их руки, кружась, притягивая и отталкивая от себя. Энергии свалилось настолько много, что хотелось двигаться все быстрее и быстрее, все активнее и резче, ей нужно было дать выход! Рот открылся сам, и Шон начал громко, во все горло, подпевать. Коряво, фальшиво, даже путая местами слова, но так раскрепощенно, словно пел он в дýше в полностью пустой квартире. Вместе с Финном они звучали маленьким нескладным хором: реплики звенели, жужжали, разлетались по всей комнате и били самих же исполнителей по ушам. Шон, как заведенный мощным мотором самолета, безудержно скакал по комнате и двигался, двигался, двигался! Финн подхватил его, приподнял, держа грудь к груди, и прокрутил на руках — Шон в тот момент, что длился не больше секунды, почувствовал себя свободным, легким и, самое главное, живым. «Upside, inside out!» Ноги — вверх и вниз, руки — вниз и вверх. «She'll push and pull you down!» Шон отскочил от Финна, прокрутился и вновь прижался. «Her lips are devil red!» Горло начинало болеть от выкриков. «She will wear you out! Livin' la vida loca!» Песня обманывала, не кончалась и продолжала играть на полную из динамиков старого радио. Шон явно переоценил выносливость своего тела — отплясать еще один внезапный припев он не был готов! Легкие не успевали набирать в себя воздух, сердце билось на износ, мышцы разрывало изнутри, но он не останавливался, — он был просто обязан танцевать! Финальные движения, тройной поворот вокруг своей оси, взмах руками, ногами, прокрут головой, вновь в пару к Финну — и упрыгать от него, чтобы вернуться и еще раз покружиться. Последний всплеск энергии, самый мощный, самый яркий — и песня на огненной ноте завершилась. Потный, взъерошенный и разгоряченный, Шон плюхнулся на диван мёртвым бревном. Сердце стучало до страшного быстро и громко, будто его вот-вот могло хватить ударом, а дыхание после встряски всего тела долго не выравнивалось. Шон мог только смотреть в потолок и ждать, когда придет в норму. Это было потрясно. Он устал, он до смерти запыхался и еле чувствовал мышцы, но он был рад. Такой энергии в нем не было очень долго. Шон вспомнить, каково это — жить. Спустя почти пять долгих минут Шон присел на диван и посмотрел на рядом сидящего Финна. Кожа его была малиновая, блестящая, а дреды липли к ней и перекрывали левый глаз. — А ты ведь думал, что это глу… — не успел Финн договорить, как тут же свернулся втрое от ужасного, раздирающего глотку кашля. — Финн, боже, ты в порядке? — Да… — кряхтел тот обрывочно. — Просто… горло… — Финн все не мог остановиться. — Твою ж… Шон взволнованно ринулся в зону кухни и принес ему стакан воды. Финн вцепился в него и пил как из единственной лужи в огромной пустыне. — Получше? — Ага… — Финн протер заслезившиеся от кашля глаза. — Вроде ж ты до этого бодрячком был… — Шон растерянно развел руками. — Я просто горло пересушил себе. Ещё ж и орал, как дурак. А если ты про болезнь мою думал… то это какая-то особо мерзкая простуда. До уходит в ремиссию, то возвращается внезапно. Черт, да я ж почти как бомж жил пару лет и по городам шлялся, у меня иммунитет должен быть ко всему… — Ты и правда слишком долго оклематься не можешь. Меня это напрягает… — Не беспокойся. Я ведь не умираю еще… Да и сейчас мне, в целом, лучше, — Финн помахал рукой у лица как веером. — Душно, блин, надо проверить. Он открыл окна в спальне нараспашку, а затем вернулся в гостиную, отворил их и там. Пошёл лёгкий сквозняк. — Теперь точно получше… — Финн чуть ли не с разбега прыгнул на диван с широкой улыбкой. — Улетно танцуешь, Шон. И мы прям… как в симбиозе. Будто рождены были для танцев. — Да ладно тебе, — отмахнулся Шон. — Я сроду не танцевал. Но спасибо. — Нет, ну правда! Ты на самом деле очень пластичный. Хе-хе, а не думал стать балеруном? — Только если буду брейк-данс под Моцарта танцевать, ха-ха! Они оба рассмеялись как двое дурачков. Шон после танцев почувствовал особую лёгкость во всем теле, и скорее ментальную, чем физическую. Он словно сбросил все напряжение через резкие и грубые движения. — Финн, я б пропал, если бы не ты. Правда, — Шон прилег головой ему на колени. — Мне с каждым днем становилось все хуже, как будто я медленно гнил изнутри. Я был буквально в шаге от депрессии. Наверное, депрессии… Я не особо разбираюсь, но и это, в общем, не важно, ведь сейчас… Боже, это невероятно… Я снова живу, понимаешь? Я чувствую эмоции, я двигаюсь, я радуюсь, я… свободным стал, по-настоящему свободным. Финн, я даже не знаю, как тебя благодарить, ты просто меня спас… — Просто будь счастлив и дальше. Это лучше любых благодарностей, — Финн мягко улыбнулся и начал неспешно гладить его по волосам. За этот вечер он делал это особенно часто. Шон подумал, что Финн тоже соскучился по таким касанием. — Солнце, ты не представляешь, как я рад, что когда-то полюбил именно тебя. Я вижу, как ты меняешься, мужаешь, растешь над собой. Ты очень сильно изменился, Шон, и именно что в лучшую сторону. И я счастлив, что моя помощь в самом деле тебе помогает… — Она не в «самом деле», а просто невероятно помогает… — А ну дай пердуну старому речь закончить! — засмеялся Финн. — К слову об этом. Я очень ценю твою благодарность и… как бы сказать… твоё бережливое отношение. Во как загнул, ха-ха! Блин, а сейчас с мысли сбился… Тебе не наскучило мои розовые сопли слушать, хех? — Нет, не наскучило. Как по мне, это очень даже мило… — Ох, солнышко ты моё… — Финн погладил его по щеке. — Сейчас я просто глаз от тебя оторвать не могу. Я просто переполнен любовью к тебе, и это так сложно объяснить словами… Как будто в груди очень-очень-очень тепло. И я чувствую, что готов на все ради тебя. И черт, Шон, я так хочу тебя поцеловать… Ты не против? Шон аж подскочил с его коленок и на эмоциях хотел сразу же разрешить, но остановил себя. Он понимал, что должен сам этого желать, а не целоваться из чувства благодарности. Шон чувствовал себя живее и счастливее, но после почти месяца ужаснейшего стресса раны зажить не успели — только перестали кровоточить. Для восстановления он сделал лишь первый шаг. Внутренне Шон понимал, что для поцелуев время еще не настало. — Финн, не надо… Пока что не надо. Я, тем более, все еще не разобрался в своих чувствах. Так много сразу свалилось, мне нужно больше времени… Давай повременим с этим. Мне так будет комфортней. Ох, ладно, вижу, что ты расстроен. Разок в макушку — можно… — он нашёл внезапный компромисс. Финн обхватил руками его щёки, опустил ему голову и нежно поцеловал в волосы, задержав губы не несколько секунд. Затем поднял голову обратно, и плавно переместил руки на плечи. — Ты не устал, солнце? — Устал, конечно же. Но ты сам как? Столько терпеть мой психоз и слезы… на это нужно прилично так сил. — Я устал, Шон, правда устал. Очень. Эмоционально я подыхаю уже. Но иногда одному партнеру нужна помощь больше, чем другому. У меня по большей части все нормально было, а у тебя — не совсем. Я должен был тебе помочь. — Блин… Мне как-то стыдно, что ты в ущерб себе со мной возишься… — Ни в какой не в ущерб, не переживай. Все ж мы к концу дня устаем, просто я устал чуть сильнее обычного. — Финн посмотрел на настенные часы. — Тем более, скоро час ночи. Е-мае, засиделись мы знатно… Иди-ка лучше спать. Я тут уберу все. — Финн, давай лучше я посуду помою? Ты ведь так устал… и без того — болеешь, забыл? — Да ты похлеще меня устал. За такой-то срок… Лучше уж я… Ой, да кого я обманываю! Не хочу я никакую посуду мыть. Если ты мне поможешь, я буду очень благодарен. — Да тут всего-то пару тарелок и сковородка… Я быстро управлюсь. И еще, Финн… — Шон сделал голос тише. — Сегодня я бы хотел пойти спать вместе. Как раньше. Мне это очень нужно… — Хорошо, коть, как скажешь. Только дождись меня из душа. Я как бомж вонять уже начинаю, надоело… — И с каких пор ты у нас такой чистоплотный? — улыбнулся Шон. — С тех пор, как в палатке в лесу перестал жить. Привык уже ко всем благам цивилизации. Особенно к освежителю с запахом альпийских гор, ха-ха! — Такими темпами ты к какому-нибудь рафу на миндальном молоке пристрастишься, хе… — Экскюзе муа! Раф я пью только на лавандовом молоке и с лепестками роз! — манерно отыграл Финн и громко захохотал. — Ой, господи, давно я так не смеялся! Ты, кстати, сам мыться пойдешь или нет? — Я на работе помылся. Такие у нас зябкие душевые, у-ух, ещё и воды горячей почти нет… — Тогда я вернусь и согрею тебя своим теплом, хи-хи! — после этих слов Финн задорно прошлепал в ванную. — И спасибо за посуду! — крикнул он уже из-за стенки. С посудой Шон справился, как и ожидал, быстро, даже успел протереть столешницу и разложить все приборы по местам — а Финн по-прежнему был в душе. Шон решил подождать его в спальне. Он сразу лег на кровать, укрылся, но лампу включать не стал. Не хотелось. Из-за двери доносился непрерывный шум воды, вводящий в легкий транс. Сквозь окно падал лёгкий оранжевый свет фонаря, что бликовал на оконных рамах и подоконнике. Но даже в таком полумрачном освещении были видны горы неубранной с пола одежды. В темноте спальни растворялась только пыль на комоде, да и его содержимое, слава богу, в закрытом ящичке было не увидеть. Шон отметил, что должен непременно разобрать весь бардак, который развел на своей половине комнаты. Начать он мог бы и завтра… Поднятое от совместных шуток настроение падало с каждой мыслью о грядущем дне. Что, если ничего у него не выйдет? Уволиться — не выйдет, избавиться от присосавшегося пиявкой шантажиста — тоже? Шона охватило пока что не тревогой, а булькающим в низу живота волнением. Завтра начнутся перемены. Его жизнь может измениться, причем кардинально. В самом деле — волнительно… Вскоре дверь открылась, и яркий свет ударил по глазам. — Ой, а ты спишь уже? — Нет, тебя жду… — ответил Шон, сильно жмурясь. Финн выключил свет в гостиной и лёг на кровать, распаренным и немного мокрым телом обнял Шона сзади. Несло приятным запахом шампуня и стиральным порошком от выглаженной одежды. Шон так скучал по подобному. Слишком долго он засыпал в пустой и холодной кровати. Но беспокойство так и не отступало. — Слушай… — он повернулся к Финну лицом и практически шептал. — Я все правильно делаю? — В каком смысле? — В смысле того, что завтра я ухожу с работы. Мне почему-то беспокойно… Нехорошее предчувствие… — Это нормально. Это значит, что ты меняешь жизнь к лучшему. — А если у меня ничего не выйдет? Не получится, допустим, отвязаться от этого Хуана… — Ты ещё ничего не сделал, а думаешь сразу о плохом. Попробуй думать о хорошем. Представь, как станешь свободным, как задашь им всем… Ты, главное, не волнуйся лишнего, — Финн подтянул сползшее с плеча Шона одеяло. — Не получится — придумаем другой способ. Или ты сам придумаешь. Ты ведь не глупый малый. — Хорошо… Шону стало немного спокойнее. Он запрокинул ногу на Финна и прижался к нему, как к большой плюшевой игрушке. — Спокойной ночи тебе. — Сладких снов, солнце. Отоспись хорошенько, — Финн пригладил его по спине. — Я люблю тебя. Надеюсь, ты меня тоже… — прошептал он с горечью, которую явно хотел скрыть. Шон уже ничего не отвечал. Он наконец-то закрыл глаза и довольно скоро уснул в теплых объятиях.