Нет ответа нет

С давних времён, ещё до раскола Кореи и до воцарения династии Чосон, корейским народом придумана была, а может, и позаимствована от слов иностранных торговцев, проходящих мимо, одна чудна́я примета. Странная, нетипичная, но интересная традиция. В новогоднюю ночь нельзя отказывать никому: ни в просьбах, ни в пожеланиях, ни в прихотях. Кто этот обычай придумал, когда и зачем остаётся без ответа. Может, удобно так было, а может, и ещё что? Ну, потому что действительно удобно. Удобно, что человек не сможет отказать в помощи, что у него не попросить. Даже в наше время удобно. Только, вот, в силу своей древности, должно быть, мало кто об этой традиции помнит и знает. Джисон и сам тоже не знал об этом. Потому что историю он не очень любит, в принципе. А ещё, потому что он не жил здесь вообще-то очень долгое время. И, скорее всего, вторая причина более объективная и весомая. И более солидная. В Малайзии так не принято. Там вообще-то многое иначе, но суть не в разнице между странами. Суть в том, что Джисон узнал об этом всё-таки. Семья Чанбина занимает довольно высокое положение в обществе, ведь принадлежит к довольно древнему роду. И это определенно являлось причиной, по которой Чанбин вообще знает об этом. А уж он рассказал и Джисону о чудесной примете, заложенной ещё далёкими предками. На самом деле, он просто как-то в новогоднюю ночь попросил Хана сделать что-то, прикрываясь тем, что по традиции он не должен отказываться. Джисон сначала не понял, но ему быстро объяснили, что к чему. И тогда в его голове начал созревать план. Чудесный план по завоеванию чужого сердца. А, если говорить по правде, то просто банально способ признаться в любви тому, кто очень сильно и очень давно нравится. Стоит также сразу отметить, что Джисон ответных чувств не ждал. Надеялся, да. Желал, однозначно. Но был готов к тому, что получит отказ. Он ожидал этого? Вероятно. Он готовился к этом морально? Конечно, потому что иначе ни за какие коврижки не решился бы. Он был уверен в своих силах? Нет, но он, тем не менее, постарается. Он расстроится, если получит отказ? Да, как бы не готовил себя к этому, всё равно да. Разозлится? Нет, ни капли, потому что не на кого злиться, в этом нет виноватых. Захочет ли он после этого праздновать Новый год? Вероятно, уже нет, но он постарается, честно постарается не разрушать своим поведением и своим настроением праздник другим. А не испортит ли он праздник любимому человеку, если признается? Ответа на этот вопрос он не знает, увы, но он надеется, что нет, и он постарается сделать всё так, чтобы ни один ответ на его признание не стал плохим и причиной плохого настроения. Он почти всё продумал. Почти. И его нервозность – одна из тех вещей, о которых он не подумал, не позаботился. Он жутко стрессует и нервничает, волнуется. Настолько, что ком в горле встаёт. Настолько, что во рту неприятно пересыхает, заставляя язык прилипнуть к небу. Настолько, что губы сушатся и трескаются, начиная противно чесаться. Настолько, что руки трясутся от напряжения. Настолько, что капли пота бегут по виску, хотя он одет довольно легко, а на улице достаточно холодно. Настолько, что перед глазами начинают кружить маленькие снежные паучки – галлюцинации из-за усталости глаз. Настолько, что глаза начинают слезиться и краснеют. Настолько, словно застрял где-то в чувстве собственного страха. Настолько, что он думает, будто зря всё это затеял. Но, в любом случае, пути назад всё равно уже нет. Он должен пойти до конца, сейчас или никогда. – Минхо-хён, - зовёт он старшего, когда тот заканчивает колдовать над закусками на кухне. Он на секунду засматривается, задерживая взгляд на чужих руках, находясь на волоске от того, чтобы отступить. – Да, Хан-и? - Минхо оборачивается и улыбается тепло так, ласково, заставляя Джисона чувствовать, что его мозг плавится, как мороженое. Как же он всё-таки влюблен. На добрые несколько секунд, он даже теряется, стараясь подобрать слова. – Мы же можем поговорить? - он чувствует, как к горлу подступает ком. Страх наступает на него, сдавливая, как гидравлический пресс. Лёгкие сжимаются от дрожащего чувства, сжимающего его изнутри и выгоняющего наружу весь воздух. И не отпускает ни в какую. Заставляет кровь застывать в венах, а руки – неконтролируемо треморно трястись. Он натягивает губы в узкую полоску и прикусывает почти до крови. Страх вьёт на нем свои липкие сети, не давая пошевелиться, заставляя стоять и со всем трепетом в фибрах ждать ответа. Джисон прячет запястья, заметив выступившие на коже знакомые первые гусиные мурашки, морщинит нос и стискивает в кулаки до этого бесконтрольно безвольно качающиеся руки. Задавленный кашель переходит в сдавленную улыбку. Он должен быть готов. Он уже решился. Сейчас или никогда. – Конечно, Джисон-и, - кивает Минхо, кажется, совсем не смущённый такой просьбой. И не удивлённый, привыкший как будто. Джисон не хочет задумываться об этом. Минхо немного не уверен из-за безукоризненно срочного тона этого вопроса. - Сейчас? Джисона хватает лишь на то, чтобы кивнуть и промычать какой никакой согласный ответ. Воздух покинул его лёгкие так стремительно и так несправедливо не вовремя, как это только может произойти. Парень колупает тонкими короткими ноготками заусенцы и крутит по полу ногой в махровом носке с каким-то детским рисунком нот. Ему ужасно стыдно и жутко неловко. И страшно. Очень-очень страшно. Настолько, что дух захватывает, дышать становится нечем, а руки начинает трясти интенсивнее. Он чувствует смущение и неловкость, когда хватает Минхо за руку и ведёт сесть на диван в гостиной. Ему стыдно за свои мокрые от пота ладошки, но он понимает это слишком поздно, чтобы не начинать. Но он старается побыстрее прервать их контакт. Руки Минхо ощущаются слишком тёплыми, нежными и мягкими, чтобы он хотел их отпускать, но они должны поговорить. А он вряд ли сможет заговорить, если будет переплетать пальцы с Минхо. – Так о чём ты хотел поговорить, Сон-и? - начинает Минхо мягко, без нажима. Он не торопит, интересуется против. В этом бессловном жесте он передает Джисону хоть какую-нибудь поддержку. Незаметно, но очень ощутимо. И приятно тоже – очень. – Для начала, хён, ты знаешь об одной интересной новогодней традиции? - начинает Хан, прочищая горло и улыбается неловко, думая сейчас как же это, чёрт возьми, всё глупо и незрело. И он, и любовь его, и признание это незатейливое, дурацкое. Вообще, всё вокруг такое глупое. Боже, какой же он всё-таки глупый! – О какой именно, Хан-и? - смеётся Минхо над ним. Но смеётся совершенно по-доброму, ласково. Не корит Джисона за его потерянность, не ругает. - Я знаю много разных традиций. – В новогоднюю ночь можно попросить всё, что угодно, и тебе не имеют права отказать, ты знал? - неуверенно высказывается Джисон, нервно почесывая запястья. – Ах, это, - догадывается Минхо и кивает, улыбаясь до смешного ласково, чего Джисон не может вынести при всем желании. - Да, я знал. А что такое, Джисон-а? У тебя есть что-то, что ты бы хотел у меня попросить? - Хан готов дифирамбы писать смекалке и догадливости Минхо, а также тому, что тот так спокойно и терпимо относится к нему и его молчанию. Потому что, на самом деле, поговорить хотел он, а теперь не может и слова лишнего из себя выжать. Михно понимает, что Джисон волнуется, что что-то не так, но всё равно терпеливо ждёт ответа и продолжения разговора. – Да, Минхо-хён, хотел, - кивает Джисон и рвано сглатывает, чувствует, как всё внутри пересыхает, а губы слипаются, словно их спаивают меж собой. - Только пообещай, что не отреагируешь на это слишком плохо и послушаешь до конца. - Минхо терпеливо кивает, потому что понимает, насколько сильно важно Джисону доверие. И подрывать это доверие – совсем не то, чего ему бы хотелось. – Я слушаю, Джисон-и, не волнуйся и не торопись, я выслушаю тебя, в любом случае, - улыбается старший совершенно обнадеживающе. – В общем, хён, - начинает Джисон неловко, не переставая ковырять свои ногти. - Это то, что я хотел тебе сказать уже очень давно, но всегда боялся. - Хан замечает, что Минхо хочет сказать что-то, но останавливает его, потому что чувствует, что иначе расплачется и так и не договорит. - В общем, я хотел сказать, что ты самый дорогой для меня человек и будет очень и очень тяжело, если ты решишь отстраниться от меня и не захочешь иметь со мной ничего общего. - Минхо снова хочет возразить, но сдерживается, хотя по его красноречивому уверенному взгляду понятно, что он не поступит так никогда в жизни. - Это будет ужасно неловко, наверное, ха-ха, и больно, вероятно, очень больно.. но я пойму, если ты решишь поступить так. Ты имеешь на это все права. Если так случится, я хочу, чтобы ты знал, что я не хотел разрушать этим нашу дружбу. Просто я больше не могу молчать об этом и мне жутко стыдно, прости меня за это. - Джисон волнительно теребит собственные пальцы и дышит прерывисто, кусая губы. Вздыхает и смотрит в пол. - В общем, ты мне нравишься, Минхо-хён... Как парень нравишься... И прежде чем ты скажешь, что это невзаимно, и захочешь уйти, я прошу об этом малюсеньком одолжении. Традиция же всё-таки, не откажешь мне в этом, хён? - Минхо молчит, хлопает своими глубокими темными глазами, не показывающими ничего из того, что творится в его душе, и кивает. - можешь в новогоднюю ночь сделать вид, что ничего не случилось? Я не хотел портить праздник ни тебе, ни парням, поэтому можем притвориться хотя бы для них? Минхо снова тянет и молчит. Джисон близок к тому, чтобы расплакаться прямо сейчас. Чёрт возьми, как же ему страшно. Он боится реакции Минхо. Боится того, что тот может сказать, и того, что может сделать. Боится, что всего его предположения сбудутся. Но Минхо молчит. Всё ещё молчит. И в следующую секунду притягивает к себе, мягко и ненапористо вовлекая в поцелуй. Сминает чужие губы своими, щекочет влажным языком маленькие трещинки на чужой нежной коже. Хан не понимающе шевелит губами, боясь, что это закончится. Он не хочет, чтобы заканчивалось. Минхо придерживает его за плечи, слегка поглаживая пальцами. И смотрит на него сияюще тепло. – Я только исполняю праздничные традиции, не идти же против них, - пожимает он плечами, когда Джисон смотрит на него совсем уж удивлённо. Тот смотрит почти раздосадованно, хотя старается не подавать вида, на что Минхо мягко смеётся и притягивает к себе, обнимая за плечи. Чмокает в висок совсем ласково, как котёнок. - А ещё я люблю тебя, глупыш Хан-и. Сердце Джисона пропускает радостный удар, заливаясь в песне огромной любви.