Весенний поцелуй

Тишину в прихожей разрезал нетерпеливый голос Юми, едва она закрыла за мужем дверь. — ну как они там? — в её тоне не было ни капли терпения — только требование. Она смотрела на него, скрестив руки, всем видом показывая, что ответ нужен ей прямо сейчас. — Тебя только это и волнует? — Старик насупился, делая вид, что обижен. Он медлил, наслаждаясь моментом. — А то, что твой супруг даже не успел доесть свои блинчики, тебя не беспокоит? — Ой, да брось ты дуться! — Юми закатила глаза, но в уголках губ была видна еле сдерживаемая улыбка. — Смотрите на него, настоящий индюк, гребешок как свой распушил. Пф. — Индюк, говоришь? — Он наконец поднял на неё взгляд, и в его старых, умных глазах вспыхнул озорной огонёк. — А если бы я в тот момент, когда ты меня ударила, куском подавился? Скрючился бы, посинел и — хлоп. Что бы ты тогда делала, моя безутешная вдова? — Наконец-то вздохнула бы полной грудью! — парировала она, самодовольно улыбаясь, и демонстративно отвернулась, чтобы поставить на место свое любимое избивательное полотенце. Всей спиной она чувствовала, как его недовольный, колючий взгляд прожигает ей затылок. — И не смотри на меня так, милый,— она через плечо бросила ему взгляд, и на её лице расцвела та самая, хитрая, лисья улыбка, от которой у Юнбома всегда замирало сердце. Это никогда не сулило ничего хорошего. Она знала, что он сейчас чувствует — лёгкую досаду, притворное недовольство, за которым скрывалась старая, как мир, привязанность. И это её забавляло. Она знала, что он никуда не денется.Ох уж этот нрав — не львица, а настоящая, хитрая лисица. — Ну-ну, поглядим, кому наедине с собой будет веселее, — проворчал он, устраиваясь в кресле в гостиной. — Уверен, будешь каждый час тоскливо вздыхать и слоняться по дому, не зная, куда себя деть. — Ой-ой-ой, до чего же страшно,— фыркнула Юми, поправляя свои волосы за ухо. — Да без тебя я буду как в раю! Ты у меня тут только на шее сидишь, газеты шуршишь да завтраки съедаешь. И что тебе в этих газетах? Новости для молодёжи, а ты в них уткнулся, будто свою судьбу высматриваешь! — Хочешь сказать, твои три гигабайта скачанных книжек по вязанию — это полезнее? — парировал он, активно жестикулируя своими руками, дабы доказать свою правоту. — Ты за всю жизнь спицы в руки ни разу не взяла. Признавайся, зачем они тебе? Для коллекции? — Я возьму! — вспыхнула она, сцепив руки на груди в защитной позе. Она почувствовала, как привычная игра-перепалка начинает сдвигаться в сторону лёгкого, но задевающего упрёка. Это ей не нравилось. — Просто хочу как следует подготовиться, теорию изучить и все такое. — Ага, как же, — протянул он, и в голосе его зазвучали мягкие, старые нотки. — Точно так же ты говорила в тридцать пять. Помнишь? «Вот выйду на пенсию, свяжу всем свитера!». Моя милая, с тех пор прошло двадцать лет. Ты хоть один моток пряжи за это время купила? Юми покраснела, но на сей раз не от игривого гнева, а от внезапной уязвлённости. Это было её дело, её тихая, никому не видимая мечта. И его слова, сказанные беззлобно, но точно, задели самое сокровенное. Не найти слов, она схватила первое, что попалось под руку — висевшее на спинке стула кухонное полотенце, которое оно только недавно сложила, скомкала его в тугой комок и швырнула в мужа. — Чёрт ты паршивый! Вот увидишь, не зря я их качала! — выпалила она и, развернувшись, с гордым видом скрылась в спальне, громко хлопнув дверью. Муж поднял с пола полотенце, и на его морщинистом лице расплылась медленная, тёплая ухмылка. —Ну-ну, моя голубка, — пробормотал он себе под нос, аккуратно складывая ткань. — Какая же ты у меня милашка, когда злишься.

***

Болезнь Чимина отступала медленно и неохотно, как непослушный прилив. Казалось, жар спал, и силы возвращаются, но на следующий день его снова накрывало волной слабости, заставляя весь мир сужаться до размеров мокрой от пота подушки. Так, под чересчур бдительным, полным немой тревоги присмотром Юнги и под опекой Юми, которая лечила его супами и ворчанием, пролетел почти месяц. За окном время текло неумолимо — вот уже и конец июня, воздух густой от зноя, а болезнь, наконец, казалось, отступила. Но странное дело: вместе с силами к Чимину вернулось беспокойство. Только теперь его источником был не его собственный организм, а сосед рядом. Юнги, тот самый, что неделями дежурил у его постели, теперь приходил всё реже и не задерживался. А когда приходил, то стоял в дверном проёме, будто боялся переступить порог. Мешки под его глазами потемнели и затвердели, как старые синяки. Его что-то гложило изнутри, что-то тяжёлое и мучительное. И каждый раз, когда Чимин, сжимая в руках кружку чая, пытался осторожно спросить: «Юнги, всё в порядке?»,— тот лишь мотал головой, отводил взгляд и находил причину уйти. «Дела», «устал», «надо». Стена молчания росла с каждым днём. — Дедуль, что же мне делать? — в отчаянии выдохнул Чимин, облокотившись на спинку кресла и жалуясь соседу с верху. — Ему явно плохо, а я никак помочь не могу... Он сам помогал мне, а теперь... Дед, не отрываясь от газеты, медленно перевернул страницу. Бумага шелестнула, будто сухой осенний лист. —Может, и правда оставить его в покое, сынок? — проговорил он спокойно, и его глаза за стеклами очков вдруг блеснули странным, почти хищным интересом. — У человека наверняка свои причины. Не всем помощь по душе, некоторые раны лечат в одиночку. — Но как я могу его оставить? — Чимин сжал кулаки. — Он стал... он стал мне другом. А друзья не бросают, когда плохо. Он же был рядом, когда мне было плохо. Я должен... Я должен отплатить ему! Я хочу помочь. — Ага... Отплатить, — только пробормотал дед в ответ, и его взгляд снова утонул в колонках текста, но уголки губ дрогнули в заумчивой улыбке. — Дедуль, ты меня вообще слушаешь? — Ага... — голос был отстранённым, мысли явно витали где-то далеко. — Де-дуль! — Чимин не выдержал и крикнул, отчего старик вздрогнул и наконец поднял на него свой взгляд. — Как мне помочь Юнги? — повторил парень, и в его глазах стояла такая искренняя, щемящая тревога, что дед не выдержал и рассмеялся — тихо, по-стариковски, с хрипотцой. — Знаешь что, сынок? Я вроде как понял. Есть одна идея. Доверься старому грешнику. Доверять, глядя на этот блеск в его глазах, совсем не хотелось. И, как вскоре выяснилось, Чимин был абсолютно прав. В три часа ночи дверной звонок разрывал тишину не звонком, а настойчивой, непрерывной трелью, словно сигнал тревоги. Сонный, с мутной головой, Чимин поплёлся открывать. На пороге, озарённый жёлтым светом фонаря, стоял дед. На нём была зеленная кепка, а в руках он сжимал две новенькие, блестящие удочки. — Успел! — выпалил он, не дожидаясь вопросов, и буквально вплыл в прихожую, заполняя пространство своим возбуждённым шёпотом. — По акции, представляешь? Последние две! Такая цена, что грех было не взять! Катушки японские, фрикцион... — Он нёс что-то несуразное, сбивчивое, а сам в это время скидывал куртку и разглядывал улов с видом полководца, захватившего стратегически важный мост. — Дед... — Чимин потер кулаками глаза, пытаясь стереть сонную пелену. Он буквально спал на ходу. — Ты в своём уме? Сейчас же ещё ночь... — Такс, милый мой! — дед перебил его, бросив на пол увесистую сумку, из которой звякнуло что-то металлическое. Время не ждёт! Ноги в руки, одеваться! Едем! — Куда? — Чимин уставился на него, не веря. — А я тебе разве не сказал? — он и сам прекрасно знает что не оповестил Чимина в свои планы. — Мы идём на рыбалку! — объявил Юнбом с такой торжественностью, будто вёл войска на решающую битву. — что? Рыбалка? Ты серьёзно? — парень не поверил своим ушам. Это все казалось сном. — ну ты же хотел помочь своему голубку, так? Что может быть лучше как природа? — Чимин на эти слова только жалобно проскулил и закрутился в ещё тёплое одеало. — не хочу... ещё темно... да и я уверен что Юнги эта идея не понравится. И вообще, он не мой голубок — насупившись, юноша укрылся с головой в свое одиало. — Не проверишь — не узнаешь! дед был неумолим. — Сиди тут, не двигайся. Я за вторым нашим героем! — что? — не успел противится Чимин как дед уже смылся, оставив за собой распахнувшуюся дверь, через которую заходила ночная прохлада. — дедуль, ты такой жестокий — пробормотал себе под нос, и уложил голову на подушку. У двери Юнги он звонил так же неистово. Тот, к удивлению, открыл быстрее, чем этот соння. Но вид, который предстал перед дедом, заставил его на миг отступить. Дверь приоткрылась на сантиметр, цепь брякнула. В щели виднелось лишь бледное, заострившееся лицо и глаза — глубокие, тёмные впадины, в которых горел тусклый огонь усталости. Мешки под ними были цвета спелой сливы, неестественные, болезненные. Он выглядел так, будто не спал неделями. — малец? — мягко, почти шёпотом начал дед, внезапно осознав всю дерзость своей затеи. — Не хочешь... порыбачить? Чимин меня всё уговаривал да уговаривал, научить его. Говорит, без твоей компании скучно будет... — Он вложил в эти слова всю накопленную за шестьдесят лет жизни надежду, сделав своё старческое лицо максимально умильно-просящим. Юнги молчал. Его взгляд, пустой и отрешённый, скользнул по лицу старика, по новым удочкам в его руках. Казалось, секунда — и дверь захлопнется. Но затем его плечи чуть дрогнули, будто под тяжестью невидимого груза, и он тихо, без интонации, произнёс: — Ладно. Дайте полчаса. Дед едва не подпрыгнул от неожиданности. Он кивнул, заторопился назад и, ворвавшись к Чимину, выпалил: — Согласился! Юнги с нами! — что? Юнги? Дедуль, будь креативней — эта была единственная его реакция на эту новость, после чего он только сильней укутался в одиало. Как бы его не уговаривал дед, Чимин не верил. Он спал, и только это сейчас являлось на первом месте. Ему никакая рыбалка и в жизни не сдалась. Юнбом уговаривал его ещё минут десять, безрезультатно. И только когда в дверь, уже одетый в тёмную куртку и с сумкой через плечо, постучал сам Юнги, Чимин наконец высунул из-под одеяла голову. Увидев стоящего в дверях соседа, он сел, протирая глаза. — то есть, мы правда едем на рыбалку? — да — радостно сказал дед. Картина была настолько сюрреалестичной что Чимин дал сам себе пощёчину чтобы проснулся, но это была явь. Так они и поехали. На старой, пахнущей бензином и временем машине деда, под дребезжащий из радиоприёмника хриплый шансон, в кромешной предрассветной тьме. Юнбом, сидя за рулём, без умолку рассказывал байки о своих рыболовных подвигах молодости, о тридцатикилограммовых сомах и о том, как его «голубка» потом неделю ругалась, отскребая чешую от всей кухни. «Может, оттого она рыбу и не жалует», — философски заключил он. Чимин, укачанный дорогой и монотонным голосом, минут через десять незаметно свалился набок, и его голова легла на жёсткое плечо Юнги. Тот сначала замер, затем медленно, очень осторожно расслабился, позволив тяжести пристроиться поудобнее. Сам же он не сводил глаз с убегающей за окном чёрной ленты асфальта, лишь изредка односложно поддакивая рассказчику. Они остановились у небольшого лесного озера, гладь которого была абсолютно чёрной и неподвижной, как полированное обсидиановое стекло. Было тихо, только где-то далеко кричала ночная птица. Дед, кряхтя, вытащил из багажника первым делом маленькое транзисторное радио, настроил его на тихую, плавную инструментальную музыку, и только потом пошли в ход складные стульчики, сачки и удочки. Юнги молча помогал ему расставлять снасти, а Чимина оставили досыпать на заднем сиденье, прикрыв дверцу, чтобы не простудился в утренней сырости. Перед тем как закрыть дверь, Юнги на мгновение задержал взгляд на спящем лице — на рассыпавшихся лбу чёрных волосах, на безмятежно припухших губах. Что-то в уголке его собственного рта дрогнуло, наметившись тенью улыбки, и он мягко притворил дверь. Устроившись рядом с дедом на стульях у самой воды, Юнги погрузился в молчание, наблюдая, как старик возится с катушкой. — Ну, внучок, сейчас дед тебе покажет высший пилотаж! — с гордостью провозгласил Юнбом и, размахнувшись, зашвырнул снасть в озеро. Насадка слетела с крючка ещё в полёте, с тихим «плюхом» упав в воду в паре метров от берега. Юнги прикрыл рот рукой, но плечи его предательски дёрнулись от беззвучного смеха. Дед фыркнул, сделал вид, что так и было задумано, и принялся насаживать новую. Его радовала даже малейшая реакция внука. Вторая попытка завершилась тем, что крючок с червём запутался в ветке ивы позади них. Третья — забросом прямо в прибрежные кусты. — Интернет-то врал! — сокрушённо вздохнул Юнбом, откладывая удочку, усаживаясь на свой стул. — Там на видео всё так легко было... — Ничего страшного, — тихо сказал Юнги. Его голос в тишине озера прозвучал неожиданно громко. — Давайте я попробую. Он взял дедову удочку, ловкими, уверенными движениями насадил приманку, сделал короткий, точный взмах — и леска с лёгким свистом ушла далеко-далеко, где легла на воду едва заметным кружочком. Он поставил удилище на подставку и сел, сложив руки на коленях. Всё заняло секунд пятнадцать. Дед смотрел на него, раскрыв рот. — в этом нет ничего сложного, просто немного практики и все получится — коротко ответил Юнги, догадываясь что все эти истории в пути были лишь выдумкой. — Да ты... да ты профи! — выдохнул он наконец. — Рыбачил раньше? На лице Юнги, освещённом теперь бледным светом зари, мелькнула какая-то странная, отстранённая тень. — Да, — ответил он просто. Взял вторую удочку и так же ловко приготовил её. — В детстве. Мой... отчим часто брал меня с собой. Он и научил. — неожиданно даже для себя самого перешёл на откровенность. — Мастер, значит, — кивнул дед, принимая поданное удилище. — Надо бы и его как-нибудь позвать. Пусть меня, старую развалину, подучит. — Не получится, — голос Юнги стал глухим, будто уходящим куда-то вглубь. — И почему же? — коротко спросил дед. Наступила пауза. С озера потянуло холодком. — Его больше нет. — лицо Юнги вновь перестало выражать хоть что-то. Он замолчал, создавая до жути неловкую паузу. На удивление, но дед понимал это состоянии. Он тоже многих потерял в своей жизни. Молчание затянулось, нарушаемое только плеском воды. Казалось, Юнги не собирается продолжать. Но потом его руки, лежавшие на коленях, начали мелко и часто дрожать. Он отвернулся, безжалостно кусая губу до крови, пытаясь загнать обратно то, что рвалось наружу. Глаза неестественно заблестели в предрассветных сумерках, затянутые влажной плёнкой. Он снова был там. Не здесь, на холодном берегу, а в дыму и аду. В голове, с навязчивой чёткостью кошмара, прокручивались одни и те же кадры: ослепительное пламя, пожирающее окна, и эта дверь. Закрытая дверь перед самым его носом. Его собственные руки, бьющие по дереву, которое не поддаётся.А потом — не оглушающий звук, а скорее, толчок всем телом, ударная волна, сметающая его с ног и отшвыривающая в темноту. Адская боль, раскалёнными щипцами впивающаяся в бок. И сквозь звон в ушах — их голоса. Крики. Сначала громкие, полные ужаса, а потом... потом только тихий, прерывистый стон, который навсегда врезался в память и теперь звучал в его ушах каждую ночь. — Знаешь... — вдруг начал дед.Он помолчал, глядя на воду, где уже начинала играть первая розоватая полоска зари чтобы разобраться с мыслями. — у меня тоже есть... одно воспоминание, — начал он тихо, убирая руку с плеча Юнги. Голос его стал низким, немного хриплым, будто отсыревшим от времени. — Про друга. Брата, можно сказать. Мы выросли вместе, с песочницы. И однажды... из-за ерунды, из-за гордыни мальчишеской, я его предал. — пауза. — Он ко мне пришёл, в страшную грозу, а я... я дверь не открыл. Знал, что он панически боится грома, а всё равно не открыл. Хотел проучить. Он замолчал, собираясь с мыслями, сжимая и разжимая узловатые пальцы. — Потом стук прекратился. Я вышел — его нигде не было. Искал. Кричал. А гроза бушевала, молнии вокруг били, будто сам свет разрывался. В ту ночь дерево на меня упало, ногу сломал. Лежал в гипсе и думал: вот она, расплата. За то, что друга в такую погоду выгнал в буквальном смысле. И с тех пор... с тех пор я его так и не нашёл. Ни живого, ни... Ни могилы его не знаю. Иногда кажется, что всё ещё ищу. И единственное, чего хочу — найти хоть клочок земли, чтобы сказать этому упрямому болвану одно-единственное слово. «Прости». Он повернулся к Юнги. В его старых глазах не было слёз, только глубокая, выношенная годами печаль и странное спокойствие. Он обнял Юнги за плечи, потянул к себе, несильно, но настойчиво. Тот сначала сопротивлялся, деревянный, а потом обмяк, позволив старческой, костлявой руке прижать свою голову к колченогому плечу в клетчатой рубахе. Так он обнимал свою Юми, когда та злилась по-настоящему. — И знаешь, что меня спасло? Не дало сгнить в этой вине? Моя голубка. Она не дала. Она показала, что жизнь, она... она дальше идёт. Что винить себя можно, но жить — нужно. И что, если застрянешь в прошлом, пропустишь всё хорошее, что может быть впереди. Не будет у меня тогда ни жены, ни дочки... Ни вот этого озера с тобой сейчас. А у тебя — его. — Он отпустил его, отодвинулся, давая пространство и попутно кивая в сторону своей машины. — Он сильно о тебе заботится, так что не теряй его. Посмотрев на указанную машину, Юнги замолчал. Он опустил голову перебирая потоки мыслей. Он столько эмоций сейчас чувствовал, грусть от потери близких, вину перед их гибелью и какие-то смешные чувства к его жизнерадостному соседу. Он снова угулбился в себя, и дед его также снова вывел внезапной фразой. — Они любили тебя? — тихо спросил дед уже после долгого молчания, глядя на воду, где начало светать. Он уже догадался что тот потерял обоих родителей. Юнги, спрятав лицо, еле заметно кивнул. — Вот и думай. Разве они хотели бы, чтобы их мальчишка всю жизнь сжигал себя на этом коре? Они бы хотели, чтобы ты жил. Просто жил. А эта боль... она никуда не денется. Но можно научиться дышать рядом с ней. Как со старым переломом, который ноет к непогоде — на морщинестом лице появилась улыбка. В ней было столько надежды что также хотелось отпустить все и просто жизнь. Но разве это так легко? Он столько лет уже тонет в этом. Он не такой сильный как сосед с верху. Он не справится. Юноша вновь стал тускнеть. Они сидели так ещё немного, в тишине, которая больше не была тягостной. Она была общей. И в этой общей тишине что-то в душе Юнги, сжатое в тугой, болезненный узел, наконец-то дрогнуло и чуть-чуть... ослабло. — Юнги, смотри! — вдруг ахнул дед, тыча пальцем. — Клюёт! У тебя клюёт, живо! Юноша вздрогнул, словно очнувшись от сна, инстинктивно схватился за удилище. Оно выгнулось в тугую дугу, кончик трепетал, разрезая воду. Завязалась короткая, азартная борьба. Через минуту на берегу, бьющая хвостом по мокрой гальке, лежала увесистая щука, с полметра длиной. Чешуя отливала на рассвете металлическим блеском. — Господи, красавица какая! — восхищённо прошептал дед, помогая сачком и пряча рыбу в приготовленном заранее ведре. — Ну, молодец, молодец! Вот это улов! Думаю, наша Юми обрадуется. — Вы думаете? — неуверенно спросил Юнги, вытирая мокрые руки, и впервые за этот разговор в его голосе прозвучала лёгкая, живая нота. — Конечно! — заверил дед, как вдруг его собственный поплавок резко нырнул и пошёл в сторону. — Ой, ёлки! Да у меня тоже! Да кажется, не меньше! Он вскочил, подсекая, и удочка в его руках изогнулась так, будто на крючке была не рыба, а подводный демон. — Малыш, держи! Это ж надо, богатыря подцепил! — закричал он, и в его голосе зазвенел неподдельный, детский восторг. Юнги мгновенно забыл обо всём и кинулся на подмогу. Они замерли плечом к плечу, вкопавшись ногами в скользкое дно, и начали тянуть — слаженно, изо всех сил. Леска натянулась до звона, разрезая бурлящую воду. Дед тяжело дышал от напряжения, но в его взгляде читался азарт. — Давай, внучок, вместе! Раз-два, взяли! С последним усилием они выволокли на берег... огромный, покрытый тиной и водорослями коряжник, в котором беспомощно бился крошечный, с палец длины, окунёк. Наступила секунда ошеломлённой тишины. Потом Юнги фыркнул. Ещё раз. И потом он рассмеялся. Сначала тихо, сдавленно, а потом всё громче и громче, до слёз, до боли в животе, пока не сел на мокрый песок, трясясь от хохота. Это был смех, в котором смешались и напряжение последнего часа, и абсурдность ситуации, и странное, щемящее облегчение. Дед, сначала оскорблённо надувшийся, глядя на свой «улов», тоже не выдержал. Его старческий, раскатистый хохот присоединился к молодому, и они сидели там, на берегу, у озера, окрашенного первым алым светом, и смеялись так, будто выплескивали всю накопленную годами тяжесть. Они ещё пару часиков болтали о всяком, и оба увлечённо. Наверное Юнги в жизни столько слов не говорил как в это утро. Солнце поднялось уже высоко, когда они собрались. Улов Юнги был почётен — две щуки и несколько плотвичек. Улов деда — тот самый окунёк парочка ротанов и один на половиру разодранный тапок. Но он поглядывал на своё ведро с гордостью первооткрывателя. Главный трофей был не в нём. Запах рыбы, густой и специфический, разбудил Чимина, когда они были уже на полпути к дому. На этот раз на переднем сиденье, оживлённо обсуждая что-то с дедом, сидел Юнги. Чимин, протёрший глаза, смотрел на эту картину, не веря. — Что... что я пропустил? — сонно произнёс он. Рыбаки переглянулись. В их глазах мелькнула одна и та же, тёплая, чуть усталая усмешка. — Ничего особенного, — сказал дед, подмигнув Юнги — Просто утро.

***

Жена была не в восторге. Увидев ведро, полное ещё шевелящейся рыбы, посреди своего идеально чистого коридора, она замерла на пороге, и по её лицу пробежала целая гамма эмоций: недоверие, ужас, гнев. — Юн-бом! — это было даже не имя, а низкий, рычащий предвестник бури. Она молча сняла с вешалки валявшееся там же полотенце, свернула его в плотный жгут и, не говоря ни слова, принялась лупить им мужа по плечам и спине с точностью и яростью метронома. — Я тебе сколько раз говорила?! Сколько?! Рыбу в дом не тащи! Весь дом потом месяц провоняет, ты ж хрыщ старый, бесчувственный! — Милая, голубушка моя, прости! — причитал дед, прикрывая голову руками и пытаясь укрыться за ведром. — Мы же для тебя старались! Хотели угостить! — Госпожа Юми, пожалуйста, не бейте его, — раздался тихий, но чёткий голос. Юми замерла с занесённым полотенцем. В дверном проёме стоял Юнги. Он был бледен, но смотрел прямо. — Всю эту рыбу наловил я. Он... он просто помогал. Чимин, прятавшийся за спиной бабушки, ахнул. Юми опустила руку, медленно разжала пальцы. Полотенце повисло. Она перевела взгляд с виновато ухмыляющегося мужа на серьёзное лицо молодого человека, которого раньше видела лишь угрюмым и замкнутым. — Ты? — только и смогла выговорить она. Юнги кивнул. На его лице появилось что-то вроде неловкой, затравленной улыбки, словно он сам не верил, что это говорит. Дед в свою очередь только возгордился. Он прижал юнца к себе за плечё и распушился, словно ожидая похвалы за проделанную работу. Юми вздохнула. Шумно, сдавленно. Спрятала полотенце за спину. — Ладно уж, — буркнула она. — Раз ты просишь... Но чтобы до вечера всё было вычищено и проветрено! Понятно? — Конечно, милая! Ясно как день! — заверил дед, тут же воспрянув духом. Они вдвоём потащили ведро на кухню, с новостью что ужин полностью на них, и вскоре оттуда послышались звуки возни, плеск воды и редкие, сдержанные реплики, которые постепенно переросли в тихую, спокойную беседу. Юми и Чимин остались в коридоре, переглядываясь в полном недоумении. — Что это было? — прошептала наконец бабушка. — Он за него заступился. Юнги. — Бабуль, — так же тихо ответил Чимин, глядя на закрытую дверь кухни. — Я задаюсь тем же вопросом. Пока «рыбаки» занимались готовкой, доносились обрывки их разговора и даже редкий смех, остальные двое томились в гостиной. Юми нервно, сбрасывая петли, пыталась вязать по видеоуроку. Чимин бесцельно листал телефон, то и дело взглядывая на экран, но не видя его. Когда раздался звонок, он вздрогнул и быстрее, чем того требовала ситуация, сбросил его. — Что-то случилось, милый? — заботливо спросила бабуля, переводя взгляд на Чимина и отложив спицы. — Нет, нет, всё хорошо, просто... — не успел ничего сказать юноша как в гостиную, сияя, как новогодняя ёлка, вплыл Юнбом в заляпанном мукой и чем-то ещё фартуке. Юми резко спрятала от него неудачные попытки вязания. — Голубки мои! Трапеза готова! Прошу к столу! — с пафосом провозгласил он и, как истинный джентльмен старой закалки подошёл к своей жене. Он выпрямился, сделал полупоклон и протянул ей руку. Юми посмотрела на эту протянутую, в жилках, немолодую руку, и вся её напускная суровость растаяла. Улыбка тронула её губы — тёплая, немного смущённая, очень нежная. Она очень любила когда муж ей готовит и приглашает таким образом к столу. Бабочки вновь просыпаются в животе. — Милая, так как ты не любишь рыбные изделия, я приготовил для тебя кое что особенно — подмигнул, полностью отдавая всю любовь что имеет своей ненаглядной. — Ах ты, павлинище напыщенное, сказала она беззлобно, кладя свою ладонь в его. — Но ведь за это ты меня и любишь, — прошептал он, поднося её руку к губам. — М-м, не за это, — она внезапно потянулась и чмокнула его в щёку. Но сегодня можно. Только помни — тут молодёжь. — упомянула она заметив слегка удивленое личико мужа. Ему явно было мало одного чмока. — Так уж и быть, в этот раз прощай. Ой, точно! — дед притворно хлопнул себя по лбу. — А ты, наш милый, — обернулся он к Чимину, — не скучай. Скоро и твой кавалер придёт. И пара, под ручку, спрятались на кухне. Чимин остался один в тишине гостиной. Он сидел, обняв колени, и слушал доносящийся смех. Вдруг его слуха коснулся тихий звук шагов. Он обернулся. На пороге стоял Юнги. Он снял фартук, но запах рыбы, зелени и чего-то домашнего ещё витал вокруг него. В его руках не было полотенца, только он сам — более спокойный, более... открытый, чем Чимин видел его за все последние недели. Сердце пропустило удар. — Не проголодался? — спросил Юнги. Голос его был низким, но без привычной резкости. Чимин почувствовал, как кровь бросилась ему в щёки. Сердце застучало где-то в горле, глухо и громко. — Похоже, дедуля и впрямь чародей,— выдавил он наконец, пытаясь шутить. — Юнги в ответ лишь слегка, почти незаметно усмехнулся. Он сделал шаг вперёд, обошёл диван и остановился перед Чимином. Потом повторил жест деда — вытянул руку. Не торопясь. Давая время. Чимин замер. Мир сузился до этой протянутой ладони, до тихого шума в ушах. Он боялся, что Юнги услышит, как у него колотится сердце, но ещё больше боялся не принять эту руку. Так вот как ощущала себя Юми минуту назад. Чимин не сразу решился, ведь настроить свое сердце довольно затруднительно. — Ну? — тихо подгонял Юнги, и его взгляд скользнул к дверному проёму на кухню, откуда торчали два любопытных силуэта. — А то наши зрители заждались. Чимин, пунцовый до кончиков ушей, поднял дрожащую руку и положил её в ладонь Юнги. Та была тёплой и шершавой, не такая как обычно. Он позволил тому помочь себе встать и, прикрыв лицо свободной рукой (как будто это могло скрыть его красноту), пошёл за ним, на кухню, где пахло вкусной едой. Этот день был полон эмоций: от тихой грусти до настоящего восторга. Ужин прошёл замечательно. За столом не смолкали разговоры: парочки уютно шептались, обсуждая вкусную еду, а наши «рыбаки» — особенно Юнбом — наперебой хвастались эпической битвой с целой акулой. О деталях дедушкиного улова они тактично помалкивали, и этот вечер завершился на самой тёплой и весёлой ноте. Чимин даже не заметил как часто задерживал свой взгляд на таком спокойном лице своего соседа. Всё ощущалось совсем иначе. На это указывало частое сердцебиение юноши, но это уже потом.