По Фрейду

Кажется, последнее пиво было отравлено. Ну или просто - после водки как-то не зашло. Крутится, вертится шар голубой… А вместе с ним и мамкина герань на подоконнике, и коричнево-бежевые пятна, похожие на павлиньи перья, на настенном ковре в Андреевой комнате. Андрей закрывает глаза, и расписная карусель в его голове стартует с новой силой. Так, это была хреновая идея. Ищем план Б. Кажется, Андрею кто-то когда-то говорил, что когда с перепою вертолет, надо ногу на пол спустить, типа должно легче стать. Осталось только понять, как этими самыми ногами двигать. Андрей собирает последнюю волю в кулак и выталкивает правую ногу из-под одеяла. Нога неуклюже плюхается по правую сторону кровати - и внезапно землю и правда удается немного затормозить. Охуенно. Теперь спааать, спааать, пока не перестанет уносить на алкогольных парусах в неведомые дали… Андрей то ли мычит, то ли стонет, то ли глухо матерится, когда кровать под ним внезапно резко ухает вниз под чьим-то немаленьким весом. Андрея слегка подбрасывает на матрасе, и этот ощутимый толчок снова запускает качку на корабле. Князь бы спросил: «Сука, кто?!..», если бы - а) мог, б) и так каким-то шестым или шестьсот шестьдесят шестым чувством не знал, сука, КТО. - Дюх, ты че? Вертолет, что ли? - как-то чересчур радостно для больной Андреевой головы спрашивает этот самый кто. - Мих, иди спать, а?.. - жалобно и без особой надежды на успех скрипит Андрей. - Ну ты это… Если там вертолет, так ты на живот ляг и голову так на руки… Ну знаешь же, не в первый же раз, че… Так, кажется каруселька докрутилась. Андрей резко приподнимается на подушке и успевает только сдавленно прошипеть: «Миха, тазик!». Пока Горшок вполне ожидаемо теряется, вскакивает и осоловело вертит башкой в поисках тазика, Андрей фееричным фонтаном блюет на одеяло. Как будто в Питере и без него фонтанов не хватает. Князь снова откидывается на подушку и устало констатирует: - Слева от кровати. - Че? - не вдупляет Миха. - Тазик. Слева от кровати был. После рвоты становится легче. Тело медленно становится все тяжелее и постепенно опускается все глубже в матрас. А потом Андрей чувствует, как Миха стаскивает с него заблеванное одеяло. - Это… Андрюх? Куда его? - Мих, мне вот похуй сейчас, ладно? Завтра, все завтра, давай, а? - Ну я тогда в ванную его отнесу, хорошо? - Мих, делай, что хочешь. Миха исчезает на несколько секунд, и этих секунд Андрею почти хватает, чтобы провалиться в сон. Поэтому когда он снова чувствует на себе Михины руки, укрывающие его другим одеялом, он даже как-то об этом не задумывается. А уж того, что Горшок почему-то не уходит, вообще с места не движется и нетипично долго для себя молчит, он вообще - почти - не замечает. Завтра, все завтра, и об этом он тоже подумает завтра. - Дюх, ну я пойду тогда? - Ку-да?.. Спи уже, - в полусне бормочет Князь. Ночь на дворе, Купчино - питерская столица гопоты… Хотя Миха любых гопников заболтает - как завернет им про человеческую натуру, проявляющуюся в абсолютной свободе и анархии… - Домой я. Завтра родители твои приедут, вставать надо будет рано, ну нахуй. Я лучше дома отосплюсь. Да и вообще… Звезды там. - Какие. Блядь. Звезды? - у Андрея перед глазами сейчас этих самых звезд более чем достаточно. - Ну там Млечный Путь, знаешь, какой? Как будто в небе тоже кто-то… Как ты сейчас на одеяло! - Миха хрюкает, но голос его звучит довольно вдохновенно. Андрей только через несколько секунд замечает, что и сам улыбается. - Мих, ты мастер метафоры, анафоры и вообще художественного слова. - Ана-чего? - Анафеме я щас тебя предам, если не свалишь! И Миха сваливает, а Андрей так с дурной улыбкой на лице и засыпает. Правда, ненадолго. Потому что - по ощущениям - уже через несколько минут кто-то начинает протяжно, настырно и совершенно раздражающе трезвонить в дверь. Андрей каким-то чудом разлепляет глаза, выползает из постели и на негнущихся ногах бредет в прихожую. Ноги кажутся какими-то чересчур длинными, а руки - какими-то чересчур лишними. Наверное, Горшок так себя всегда чувствует, - хмыкает сам с собой Андрей и открывает дверь. А на пороге, конечно же, Горшок. - Мих, ну че теперь-то, а? - Дюх, я это… Ботинки забыл. Андрей опускает глаза и мгновенно трезвеет. Мишины босые лапищи поражают разницей цвета: в то время как левая ступня белеет одиноким парусом на вязаном коврике Андрюхиной прихожей, кожа на правой цветом напоминает скорее нос алкоголика дяди Славы из квартиры напротив, а еще эта самая кожа как-то нехорошо вздувается и натягивается. - Долбоеб, - шепчет Андрей, а потом срывается на крик. - Миша, ты совсем придурок, да?! Князь сгребает в охапку разошедшиеся полы Михиного плаща и рывком дергает его на себя. Горшок теряет равновесие и, спотыкаясь через порог, вваливается обратно в квартиру. - Вот, - расплывается он в беззубой улыбке и кивает в сторону расхлябанных гадов под эмалированной решеткой батареи. - Ну знал же, что здесь забыл! - Да где ж еще-то, мать твою?! - Андрей раздевает Горшка, как куклу, большую такую, сутулящуюся, перегаром пахнущую куклу. Ну какие детки тут на районе, такие, знаете ли, и игрушки. - Ты как умудрился за несколько минут так обморозиться?! Миха растерянно хмурится, а потом выдает какое-то странное: - Я быстрый. - Спиди ты, ебаный в рот, гонщик! - Андрей возвращается в спальню, цепляет таки пригодившийся этой ночью тазик и топает в ванную. Открывает оба крана, проверяет температуру, чтобы не слишком горячая, а то если разница температур будет слишком большая, то… А хуй знает, что тогда будет. Но логика почему-то говорит, что так надо. Князь ставит наполовину наполненный водой тазик возле кровати. - Иди уже сюда, усталый путник. Греть буду, - и Андрей сбивается с дыхательного ритма и тут же поперхивается пропущенным выдохом. Ну Андрюха, ну еб твою мать. Сколько можно уже этих двусмысленностей? Хотя бы вот вчера вечером - Горшок что-то там бренчал на чужой гитаре, а пьяный Андрей - вот мог бы просто пройти мимо, но нет, надо было потерять равновесие, качнуться и бедром пихнуть Миху в плечо. Миха улыбнулся как-то тихо сам себе, а Андрей не выдержал и щелкнул его по носу. Два раза. Смазанным таким щелчком, похожим на поглаживание. Ничего, ребята и сам Миха спишут все на алкоголь. И неважно, что не такой уж Андрей в тот момент был и пьяный. Да и равновесие пока еще держал. Просто с Михой так до чертиков хотелось контакта, хоть вот такого, как будто девчонку за косичку дергаешь. Только девчонки на косички злились, а Горшок каждый раз в лыбу расплывался - открытую такую и тихую, без гогота, бессловную и… блять, нежную как будто. И это было самое паршивое. Потому что каждый раз после такой его улыбки хотелось зайти все дальше и дальше. Миха, сгорбившись, сидел на Андреевой кровати, ноги в эмалированном тазике. Закону Архимеда спасибо, вода из тазика теперь, когда в него опустились огромные Горшковские ноги, почти выплескивалась. Интересно все-таки, как он так быстро ступни так отморозил?.. Вряд ли за десять минут так можно… И вот тут Андрей протрезвел второй раз за ночь. Думал, так не бывает, но вот же тебе, чудеса, блядь, на виражах. Князь сел рядом с Горшком, притянул к себе пепельницу. Ватными как будто пальцами достал из пачки две сигареты, прикурил обе, одну протянул Горшку. - Че, прям здесь? - недоверчиво покосился тот. Андрей только кивнул. Затянулся и спросил: - Мих, так сколько ты там ебашил-то по морозу? Только вот без этих давай, ладно? Правду. - Ну, два часа. - Горшок отвернулся от Князя настолько, насколько это вообще позволяет гибкость его шеи. - С половиной. - И какого, с вашего позволения, сударь, хуя? - Ну… ты же спал типа. И вообще тебе не очень было… - А разного цвета ноги почему? У меня тут последний пазл не складывается. - А! Ну это я одну ногу на люк поставил! - Миха оживляется, и хотя он по-прежнему буравит взглядом стену, Андрей наизусть знает, какое у него сейчас лицо. Он всегда хотел его таким нарисовать, но такую невъебическую одухотворенность он никогда в жизни не передаст, тут надо быть Леонардо каким-нибудь или другой черепашкой ниндзя. А Миха тем временем продолжал: - Ну типа одну ногу на люке греть, а вторую в снег, чтоб если крышка провалится - мне мамка в детстве говорила, что такое бывает - так я бы… Горшок так и не договаривает, потому что Андрей резким движением - чтоб не успел отреагировать - разворачивает его к себе и целует. И сначала чувствует только горечь - от того, что зачем-то так долго ждали. Хотя ведь ясно было, всем вокруг было все ясно. А потом Андрей чувствует совсем другое. Очень много всякого другого. . Миха и правда оказывается быстрым, как и сам Андрей. Кончают, как два подростка, минут через пять заполошной взаимной дрочки, цепляясь зубами о зубы и вдавливаясь друг в друга до предела, чтобы мышцы вжимались в мышцы, а бедренные косточки стучали друг о друга. Потому что ждали и правда слишком долго. После десяти лет прелюдии удивительно, что вообще столько продержались. Ничего, завтра будет новый день, и так быстро Миху теперь не перехочется. - Мих, а ведь ты это с твоими ботинками прямо по Фрейду, - Князя пробивает на посткоитальное попиздеть. - По Фрейду? По Крюгеру, что ли? - хмыкает Горшок. - Сам ты Крюгер, я про того, который про потаенные желания писал. Типа что мы иногда сами того не понимая совершаем какие-то поступки, которые ведут нас к тому, чего мы на самом деле хотим. - Миша пускает дым в потолок и слушает. - Вот типа ты ботинки свои забыл, потому что на самом деле хотел вернуться. Андрей ожидает какой угодно реакции, но не того, что Горшок запрокинет голову и от всей души загогочет. В груди мерзко так екает гаденькое предчувствие, но Миха сквозь ржач выдавливает из себя: - Я тогда, Андрюх, в следующий раз вообще сразу штаны забуду! И Андрей сначала сомневается - уебать ли Михе так, по-дружески, или засосать его снова и пойти на второй круг - а потом неожиданно для самого себя останавливается на третьем варианте: - Мих, там в ящике рядом с тобой, тетрадка и ручка, дай-ка сюда, а?