Навсегда

Когда на улице идет проливной дождь, сбивающий с деревьев гниющие желтые листья, а в этой пошарпанной старой квартире единственный источник тепла — это кипящий чайник на газовой плите, я укутываюсь в старое одеяло и смотрю в окно, грея руки о кружку с дымящимся кофе, который стоит на полке с тех пор, когда еще ты его купил. Да, я помню, тогда ты еще подарил мне цветы, сорванные на крыльце того дома, в котором была вечеринка в честь дня рождения твоего друга. Наше знакомство, признание, начало отношений, переезд, наш первый поцелуй, первая ночь, наши ссоры, поездки... я все помню. К счастью или к великой неудаче - я не знаю, но в голове моей всплывает каждый миг с тобой... Это меня раздражает, радует, делает счастливым и самым больным одновременно. Хранить “нас” - тяжело. Но я хочу сохранить. По стеклу стекают мои слезы — это не капли дождя, клянусь. И на небе не тучи, а мои мысли, ты не знаешь, как я трясусь. Тебе не понять, но не на улице холодно, а сердце мое во льду. И эта не на улице грязь, не в подъезде, а в душе моей так смерклось. Ты не поверишь, я знаю... просто я больше не знаю, как сказать, что ты мне был важен тогда. Был важен тогда, господи, ты важен мне и сейчас! В квартире ужасно холодно. Я открываю окно, позволяя ветру гулять по кухне, на подоконнике собирается влага, на моих щеках она тоже. Сильнее кутаюсь в одеяло, делаю маленький глоток кофе, прижимаюсь к батарее. Кофе ужасно горчит, обжигает горло, но все равно холодно. Ты бы согрел лучше, быстрее, ты был бы ближе, чем эта старая, разваливающаяся батарея и гребаный кофе. Но тебя почему-то нет... Руки обжигают капли кофе, тело не перестает трясти. Кружка после нескольких ударов о дешевое дерево оказывается на столе, одеяло падает на пол, спину окатывает холодом, я встаю, но ноги не держат... падаю. Ты также себя чувствовал тогда?.. У меня это уже не впервые, но каждый раз тяжело. Сердце сжалось и ускорилось. Я не могу дышать, все плывет, в ушах звенит... как?.. Как это остановить!? Звон. Туман. Пустота. Звенящая тишина, все такое белое. Твой любимый цвет… Вокруг никого. О, вот снова ты. Опять молчишь. Зачем ты пришел? Чего ты хочешь? Стоишь тут, смотришь так серьезно своими грустными глазами. О, я помню это лицо - ты всегда выглядишь сурово, но глаза слишком милые и такие глубокие... Почему я не перестаю доверять им? А ведь ты тогда меня бросил, даже не выслушав, не сказав ничего на прощание. Я устал видеть тебя, ты не шевелишься. Меня бесит тишина, ты всегда молчишь. А я больше не могу молчать, понимаешь? Я все скажу перед тем, как уйти. Я не поступлю так, как ты. Запомни это. Помнишь? Я клялся тебе в том, что готов ради тебя и нашей любви на все. Говорил, что буду с тобой всегда и в любой ситуации. Говорил, что мне важно, чтобы мы открывались друг другу, ничего не скрывали. И я не скрывал ничего, мне было трудно рассказывать, но я это делал, потому что ты был согласен с моим мнением. Ты сказал, что наша любовь навсегда, и что ты со мной навечно. Мне тогда казалось, что ты искренен. Я думал, ты мне говоришь всю правду. Ох, не зря ты в юности играл в школьном театре - из тебя вышел замечательный актер! Знаешь, мне уже не важно, из-за чего ты оставил меня. Мне плевать. Но чем ты руководствовался? Возомнил себя героем какой-то книги, да? О, ты много читал. Значит, дочитался? И теперь все эти книги, что ты не удосужился забрать с собой, мозолят мне глаза. А я ведь все их помню - ты о каждой рассказывал. Я их всех после прочитал, даже твои любимые моменты запомнил наизусть, вложил в эти страницы цветы из подаренного букета. Тошно от себя самого - я как глупец какой-то, пытаюсь привыкнуть к жизни без тебя, но окружаю себя твоими вещами. Иногда даже боюсь их трогать, но без остановки смотрю на них. Ты даже не объяснил ничего тогда - просто оставил меня. Даже не посмотрел. Заставил меня мучаться, вспоминать, что я сделал не так, беспокоиться о том, что ты напридумывал там себе, думать, почему, в конце концов, ты не смотрел на меня? Почему перестал приходить ко мне, спать со мной, разговаривать? Что я, блять, сделал не так? Ты ведь даже не объяснил! Ты просто ушел! Уже почти месяц прошел с того момента, но ничего не изменилось. Я сижу в этой гребаной квартире безвылазно уже третью неделю. Этот чертов кофе, я его ненавижу, но я его пью без остановки уже четвертый день. Твои любимые конфеты съедены, хотя мне не нравится сладкое, но фантики уже лежат на кухонном столе - я не хочу их выбрасывать, я куплю этих леденцов еще, чтобы во рту оставался твой вкус. Не хочу, чтобы боль угасала. А ты ведь знал, что я люблю боль, а эта - особенная. Я готов умереть с ней, в ней и ради нее. Как ради тебя. Я опустился туда, куда с тобой бы не смог. Ты даже понятия не имеешь, в каком я сейчас дерьме. Я не ел нормально, потому что нет аппетита - он пропал из-за тебя. Я питаюсь одним гребанным кофе и мятными леденцами, которые уже закончились. Цветы, что ты мне подарил, лежат в тех книгах, что ты читал. Наши малочисленные общие фото я хочу удалить, сжечь, забыть, но... рука не поднимается. Я распечатал их всех, и теперь все они висят на стене над нашей кроватью. Ты не представляешь, как у меня болят глаза смотреть на них. Как болит душа выкинуть их вместе с книгами и засохшими цветами. А еще ты глупец, иначе зачем оставил эти письма, которые адресованы никому? Ты писал их сам и складывал на самую верхнюю полку, где лежат новые тетради и ручки, что теперь покрылись пылью. Я удивлялся, почему они заканчивались, ведь они нам не были нужны. Оказалось, не нужны были только мне. Все эти листы в чертову клеточку в этих толстых конвертах. Точнее, уже по всему столу, некоторые лежат у дивана, а несколько в ванной на стиральной машинке, рядом с канцелярским ножом, которым ты любил баловаться, и упаковкой сильного обезболивающего, которые всегда кочуют вместе со мной. Я прочитал все эти письма. Да, прочел! Ведь теперь ты не скроешь ничего от меня, не остановишь - ты бросил и меня, и свои вещи здесь, в нашей квартире. Почему не унес с собой или не сжег? Специально, да? Я просто уже не знаю, что ты еще скрывал от меня. Ты настоящая сука, знаешь? Ты так притворялся, мразь, так притворялся!.. Так нельзя играть, понимаешь? Это банально не честно, а на лжи не построишь отношения, так ведь? А ведь ты это первый сказал. Я помню. Я тогда соврал, что у меня все в порядке, хотя моя мама попала в больницу и была на грани смерти, а я не смог к ней приехать, и ты понял, что я лгу. “Знаешь, на вранье отношения не построить, Чонгук. Скажи мне правду” — вот, что ты сказал, а сам врал без зазрения совести. У меня столько вопросов, но хочу получить ответ хотя бы на один: ты все пять лет наших отношений врал? Скажи мне, как давно это началось? Ответь! Молчишь... Впрочем, как обычно. Знаешь, это дурацкая привычка - приходить ко мне, стоять передо мною, глазеть вот так с грустью и сожалением, не двигаться и молчать!.. Почему ты молчишь? Почему молчал тогда перед тем, как бросить меня вот так? Ты вообще... бесчувственный! Жестокий и самовлюбленный! Только о себе и думаешь! Я вообще был для тебя кем-то или хотя бы чем-то важным? Я думал, что ты со мной счастлив, но почему какие-то гребанные, черт бы их побрал, листки бумаги знают больше, чем я!? Почему не я? Я должен был говорить тебе все, делить переживания с тобой, открываться тебе и греться о тебя, а ты молчал и держал все в себе? Тебе и вправду наплевать. Почему эти тетрадные листы с чернилами знают, что ты пережил, что ты чувствовал, причины твоего молчания и того, почему ты бросил меня здесь, а я даже не в курсе того, что творилось в твоей жизни? Я не имел на это права? Ты страдал, а я этого не знал - ты просто не позволял мне это узнать! Как можно быть такой тварью!? Я заплатил за все твои слезы, не думаешь? Пусть даже не я вина того, что ты страдал, убивался, но ты не считаешь, что с меня достаточно и пора хотя бы объясниться? Вернуться?.. Хотя я требую невозможного, знаю. Прости... Ты ведь даже ответить мне не можешь. Я теперь не имею права обижаться и злиться, хотя ты меня ужасно взбесил и ранил. И это в разы хуже того, что ты пережил, веришь - нет, но все именно так. То, что ты скрывал - ужасно, но мне теперь от этого в разы хуже твоего. Я не понимаю, зачем ты приходишь ко мне во снах, которые и без того нечастое явление, и... в такие моменты? Когда я падаю на дно буквально. Меня трясет уже больше недели, я отключил свой телефон - никто не знает, где я. Квартира покрылась пылью, вся кровать в твоих вещах, по столу и полу разбросаны чертовы письма, наши фото, книги. Я не чувствую рук, ног - да вообще тела. Я даже не понимаю, дышу ли я. Но чувствую - сердце бьется в ушах слишком гулко и сильно, даже голова пульсирует. Это тело вообще мое? Кажется, я умер. Меня бесит, что тебе плевать даже сейчас - ты все также равнодушно смотришь. Ну почему ты ничего не сделаешь? Почему даже не улыбнешься? Продолжаешь молчать и поджимать губы, как какой-то трус! Ты слабак! Почему не рассказал мне? Как ты написал: “не хочу казаться Чонгуку слабым”? Нет, ты просто трусил. Прикинулся сильным, какой-то гребанной глыбой ледяной - и для чего? В итоге: где ты, а где я? Для чего все это было? Зачем ты здесь? Я вообще ничего не понимаю, объясни, блять! Что ты молчишь? Отвечай, Юнги!.. Юнги... Я впервые за последний месяц произнес твое имя. Я... я не мог сделать это раньше. Я забыл, как оно звучит... Юнги, господи. Юнги-хен... Боже, ты улыбнулся? Мне не показалось? Я умер? Нет, всё-таки снова живой. Ты пропал. Опять. Я слышу скрип, щелчки... Свист и мелкие, частые удары о стекло. Что это? Веки ужасно тяжелые, трудно открыть глаза. Пелена еле уходит, что-то проясняется. Вода в чайнике выкипела, дно даже покраснело, но тело ватное, двигаться невозможно, чайник продолжает накаливаться. В окне видно темное небо в тучах - уже поздний вечер, там не дождь, а град бьется в квартиру. Он залетает на кухню и бьёт меня по щекам. Да так настойчиво. Чего он хочет? Щеки тянет от высохшей влаги, тело ватное - я его не чувствую. Стук накаленного металла уже бесит ужасно, звук бьет по ушам, от чего голова раскалывается сильнее, но даже моргнуть не получается. Затылок болит, будто ноет, бедро ужасно тянет, а тыльная сторона обоих ладоней горит. Ужасно холодно, футболка намокла от дождя и града. Рука, наконец, еле поднимается, чтобы дотронуться головы. Кровь. Уже почти запекшаяся. И я все еще живой? Жизнь не щадит. Уверен - ты бы сказал, что мне повезло. А я останусь при своем мнении. Теперь я считаю свою жизни такой же, что и ты был о самом себе. Газ отключается, одеяло с пола поднимается под звуки кряхтения и сдавленных стонов, холодный кофе пролитый остается на столе, окно закрывается, шуршание тапочек покидает кухню. Скрипит дверь в ванную, кран шипит, прежде чем звучит плеск воды. Чонгук включает телефон, уведомления раздаются противным пиликаньем, режущим ух, и заменяются спокойным, до боли знакомым мотивом. Ноты ласкают слух, но давят на воспоминания - эта мелодия когда-то выходила из-под пальцев Юнги. Из спальни дует холодный ветер и сдувает листы со стола на пол, а оттуда гонит их напрямую в кухню. Скрипит и громко шуршит блистер, слышен стук - Чонгук достает определённую дозу обезболивающего и еле запивает её кофе, горло сдавливает. Шум воды прекращается. Музыка заканчивается и начинается сначала, Чонгук добавляет громкость. Вода, кажется, холодная, но в одеяле это не совсем понятно, да и не важно. Закрыть глаза и окунуться в нее - ощущается как спасенье. Хочется спать, веки тяжелые, тело продолжает мелко трястись, Чонгук ужасно устал. Он тянется влажной рукой к письму на стиральной машине и сразу смотрит в выделенный им фрагмент текста, который написал его... его Юнги. “...Я не хочу дышать, от этого только больнее. Но Чонгук помогает мне существовать, я его... люблю? Я уже не знаю, что чувствую. Раньше я был уверен, а сейчас... я потерялся. Сейчас для меня даже остаться одному настоящая пытка, а Чонгук мое спасение. Он мне нужен. Но я знаю, что я причиню ему боль. Боже, если ты все-таки существуешь, прости меня и спаси моего Чонгука, молю. Он замечательный человек, и я не хочу, чтобы он оказался там, где сейчас я...” Глаза опускаются ниже. “Я снова закурил. Стыдно перед мелким, честно... Надеюсь, он простит меня, я не хочу ссориться из-за такого пустяка. Прячу их во внутреннем кармане куртки или во втором дне рюкзака, чтобы он не увидел. Не знаю почему, но с каждым разом покупаю более горькие. Думаю, эта история закончится ужасно, если ее не оборвет кто-то другой. Или я сам. Зря я познакомился с Чонгуком, я его погублю. С собой на дно утащу, но я не хочу его бросать... Боже, молю, спаси Чонгука, он ведь ни в чем не виноват...” Зажигалка на раковине рядом с полупустой пачкой сигарет. Чонгук тянется к ним, закуривает одну, кашляет - он все никак не смог привыкнуть к ним, но хотелось чувствовать Юнги хотя бы запахом. Втягивается еще раз, уже медленнее, чтобы почувствовать хена внутри себя. Придерживая сигарету зубами, он подносит зажигалку к краю листа. Огонь быстро схватывает, пожирает слово за словом, убивая все то, что чувствовал Юнги. Чонгук смотрит, как пламя быстро взбирается, ждет, когда оно коснется своим жаром его пальцев, а потом бросает догорающие остатки в воду. Пепел расплывается в стороны, мокнет и становится темнее. Чонгук тянется к еще одному письму. “Чонгук ушел в универ, а у меня сегодня выходной, я не знаю, куда себя деть. Я все хожу и хожу из кухни в спальню, из ванны в зал, не знаю зачем. Мне кажется, что я сейчас задохнусь, почему-то не могу остановиться плакать. Я забыл, что такое слезы, а сейчас они текут. Это ужасно, я не могу их остановить, хотя причины не было... Я такой слабый, почему не перестаю рыдать как пятилетка, сука? Слезы сами идут, что-то... из груди рвется... Я не знаю, как это остановить... Горло болит, я не могу выпустить это, как же больно...” “Чонгук красивый, очень. Я не могу оторваться от его лица. Такой милый и беззащитный, когда спит. Милашка. Я так его люблю. На часах... 3:52. Не знаю, почему не спится, я выкурил пол пачки за сутки. Чонгук-ки все узнал о сигаретах, он против, пытается найти способы меня отучить от этой дурной привычки, я его понимаю, но... Я не вижу в этом смысла. Да глупо это все. Просто я слабак и трус. Я все никак не могу перестать плакать, когда остаюсь один. Мне больно, признаю. И легче не становится. И я не знаю, как с этим бороться. Намджун пытается меня растрясти, да только бесполезно. Я сам себя в гроб сведу, я знаю... Чонгук, прости меня. Молю, прости.” Пепел покрывает воду в ванной, оседает на стенках. Докуренный бычок тонет в черных, обгорелых листах бумаги. Чонгук достает еще одну сигарету, чиркает зажигалка, музыка играет сначала. В ванной провоняло жженой бумагой и сигаретами. Глаза щиплет от дыма, они сами закрываются после того, как в руках вновь оказывается юновский канцелярский ножик. Он притупился, ведь... “Я стал чаще резать себя, уже специально. Ох, уверен, это глупее некуда, но... Это заставляет меня понять, что живой. Эта боль приносит меня обратно в жизнь. Я не хочу, чтобы об этом узнал вообще хоть кто-то. Никто не должен узнать. Тем более Чонгук. Он не будет придираться к длинным рукавам, но то, что я буду отказываться снимать с себя одежду и любить его при свете, точно вызовет подозрения. Я не хочу казаться Чонгуку слабым. Хотя, мне уже ниже пасть некуда...” Ниже некуда, ты прав, Юнги-хен, ниже не куда... Этот нож теперь способ почувствовать тебя кожей. В этом лезвии твоя кровь, она заставила заржаветь этот кусок железа. И моё сердце тоже... Вода в ванной остыла окончательно, тело трясет от холода. Линия на запястье получается кривой и местами недостаточно глубокой. Чонгук злится, рычит, роняя недокуренную сигарету на одеяло, что окутывает его тело. Она оставляет горелый след и падает в воду. Чонгук шипит, дергает ногой и, не чувствуя боли от кровоточащего пореза, проходит лезвием ножа по запястью сильнее еще раз, еще и еще. Вода в ванной расплескивается, окрашивается в красный, Чонгук не чувствует ничего, лишь злость от того, что раны недостаточно глубоки, что боль недостаточно сильная, что сердце куда-то рвется и никак не успокаивается, грудь разрывается. Нож летит в стену, музыку перекрывает крик Чонгука. В глазах плывет, ему не понятно, из-за чего. В воду капают слезы и из груди вырываются хрипы и вопли, он не чувствует тела, голова бьется о плитку позади, глаза закрываются. Тело трясет от рыданий, горло хрипит, болит. Это так больно... Чонгук скатывается ниже, не вмещается в ванну, вода выплескивается на пол, рука щиплет. Силы куда-то ушли, и двигаться не получается. Красный цвет становится красивым фоном для сгоревших чертовых писем. Звон. Тишина. Пустота. - Снова ты? - голос Чонгука хриплый, севший, усталый. - Привет, Гуки - грустно улыбается ему Юнги, подходя ближе. Он какой-то расплывчатый, но картинка проясняется. - Заговорил наконец, - фыркает Чонгук. - Так вот что нужно было сделать, чтобы услышать тебя? Юнги хмурится, брови надламываются, будто ему больно. Ему больно. Он гладит младшего по щеке, по волосам, подходит слишком близко. Его дыхание учащенное, обжигающее губы. Чонгуку наконец-то тепло. Он обнимает Юнги крепко, боится потерять снова. - Я не хотел этого, Чонгук-ки, - шепчет в губы старший, смотря прямо в глаза. - Прости меня, Гуки, пожалуйста, прости... На душе легко. Нежные глаза любимого залечивают все раны, становится светло. Прикосновения заставляют сердце биться, не сбиваясь с темпа. Господи, как он соскучился по нему… Чонгук не может сдержаться, он тянется к пухлым губам старшего, затягивая в мягкий, такой необходимый им обоим поцелуй. Юнги притягивает его к себе ближе, шепчет извинения, вместе того, чтобы вздохнуть, плачет… Он безумно скучал и даже не надеялся увидеться. Этот поцелуй кажется совсем не настоящим. Губы такие же теплые и нежные. Руки такие же крепкие и сильные. Чонгук чувствует - Юнги тот же, такой же, кого он полюбил когда-то и любит до сих пор. Эта любовь такая же большая, настоящая, взаимная. Изменилось только одно... Они теперь вместе навсегда, и их ничто не разлучит. Их любовь вечная.