Имя тебе — искушение

Шут безысходно вздохнул и постучался в двери аббатства. Крестьяне в деревне вчера предупреждали — небо темнеет, быть буре, оставайтесь, дескать, у нас, господин Шут, а он не поверил. Зря-зря — пока на попутной телеге с каким-то храбрым крестьянином двигались к соседнему поместью, сгустились совершенно черные тучи, иногда прорезаемые вспышками молний, в которых временами что-то ворчало (гром, что ли). Крестьянин изначально планировал переждать непогоду в аббатстве, только вот Шуту о своих планах не сообщил. Так что аббатство стало сюрпризом. Заскрежетал засов, ворота отворились. Он вздохнул еще безысходнее и вошел внутрь. Шут за свою жизнь часто здесь бывал, и в аббатстве его всегда ждал теплый прием. Братья его любили (и его шутки про уды и гузы — но, конечно же, когда аббат не слышал). Вот и сейчас его встретили приветливо — отвели в гостевые покои, привести себя в порядок, быстро сообразили какую-никакую (но по монашеским меркам роскошную) трапезу, и все шло хорошо, но потом о его приезде доложили молодому Аббату, и началось. Со старым Аббатом они были если и не друзьями, то хорошими приятелями — Аббат со временем притерпелся к развеселым историям про всяческий срам и прелюбодеяния (и в целом, видимо, обрел просветление и внутреннее равновесие), а Шут перестал уж слишком его донимать. Если в молодости они проводили часы в постоянных подколках и ответных гневных проповедях, то в последнее время в основном вели спокойные беседы о мирском и немного о вере. Да и годы уже не те — Шуту этой зимой стукнуло пятьдесят восемь. Почтенный возраст. Он был все так же язвителен, но бегать по столам и кидаться едой в гостей уже было тяжело. Но, к его великой печали, пару лет назад старый Аббат решил уйти на покой и обосновался в старинном поместье своей семьи, а его место занял Он. Молодой Аббат, скорее всего, получил свою должность и сан по знакомству. В то, что его могли оценить и повысить за религиозное рвение, Шут очень сильно сомневался. Если у него и было рвение, то отнюдь не религиозное. В отношении Шута, по крайней мере. Поэтому, когда в трапезную заглянул один из братьев и сообщил, что Его Преосвященство желает видеть Шута, тот понял, что это начало конца. Его Преосвященство ждал в библиотеке, уткнувшись в книгу и старательно делая вид, что вовсе и не ждал. Когда Шут переступил порог, он поднял на него свои безумно красивые темные глаза, игриво улыбнулся и жестом предложил присесть, указав на стул рядом с собой. Будь Шут молод, он бы в этих глазах и пропал, но за свою жизнь научился противостоять соблазнам. Поэтому уверенно прошествовал к столу и сел на стул напротив Аббата. Тот недовольно скуксился, но его лицо тут же приняло прежнее дружелюбное выражение. — Рад вас приветствовать в нашем аббатстве, господин Шут, — ласково сказал он. — Долго же вы нас не навещали. И век бы не навещал, подумал Шут, но вместо внутреннего напряжения попытался изобразить радость встречи. — Действительно давно, Ваше Преосвященство. Вот, пару лет в этих краях не появлялся, как раз с моего прошлого визита. Обман чистой воды — Шут все это время слонялся где-то неподалеку, между городками и поместьями знатных господ, просто аббатство обходил десятой стороной. Сотой. Тысячной. Как во время прошлого визита познакомился с молодым Аббатом, с тех пор и избегал всеми силами. Молодой Аббат это, конечно же, знал. И, судя по бесовским искрам в глазах, планировал ловить момент, пока Шут заперт в аббатстве грядущей бурей. Он улыбнулся еще ласковее и низким проникновенным голосом ответил: — Мы с братьями, признаться, очень скучали. Недоставало нам ваших, э, шутовских затей. Шут внутренне икнул. Если бы не его прошлая шутовская затея с показыванием голого гуза из кустов, может быть, отношения с молодым Аббатом пошли бы по другому пути. — Может быть, — чуть ли не мурлыкнул Аббат, не оставляя попыток загипнотизировать его взглядом, — в этот раз вы покажете нам что-нибудь еще более, ммм, шутовское? Шут почувствовал, как нога Аббата под столом легко гладит его щиколотку, и вздрогнул. — Ваше Преосвященство, пойду я, с вашего позволения.— торопливо произнес он и чуть ли не стрелой полетел к дверям. — Еще увидимся, — многообещающе сказал Аббат ему вслед. Еще бы, подумал Шут, убегая. В этом и проблема. Аббатство было небольшим, скрыться было негде. После службы один из братьев снова нашел его и сообщил, что Его Преосвященство повелят ему исповедоваться и покаяться. Шут надеялся было, что на кухне, за мытьем чашек после трапезы, его никто не заметит, но зря. В исповедальне пахло свечами и ладаном. Из кабинки священника попахивало еще и какими-то духами. Шут принюхался и узнал запах — такими торговала знахарка из соседней деревни. Дескать, если ими обмазаться, повышается привлекательность в глазах (ноздрях?) противоположного (и не очень) пола, да так, что бери и с порога блуду предавайся. Шут прекрасно знал, что ничегошеньки духи не работают, но спасибо хоть запах был приятный. — Святой отец, — со вздохом начал он. — Грешен. — Ну же, — раздался торопливый шепот из кабинки. — Излейся же, эм… излей свою душу Господу Нашему. Шут вздохнул еще тяжелее. — Третьего дня в таверне напердел так, что у всего честного народа глаза резало. Разве ж можно так. Каюсь, святой отец, каюсь. Соседняя кабинка помолчала, а потом заговорщически спросила: — А блуд? Блуд-то будет? Шут закатил глаза и сложил руки, моля Бога дать ему сил пережить таинство исповеди. — Так возраст уже не тот для блуда-то, святой отец, — напряженно ответил он. — Не о чем поведать. Разве что вон, давеча, когда у барона на дне рождения дочери выступал, с главой стражи в погреб пробрались да вино хозяйское выпили. Ох и плохо мне наутро было… В соседней кабинке что-то обиженно зашуршало, а потом глубокий сексуальный (по его мнению, наверное) голос приказал: — В блуде-то покайся, сын мой! — на самом деле это молодой Аббат Шуту в сыновья годился, но что поделать, католические условности. — Иначе как я могу спустить, эм… отпустить тебе грехи? — Так ведь нету блуда, — вздохнул Шут. — Да есть, — с надеждой донеслось из-за стенки. — Есть же? Противостояние продолжалось еще некоторое время, пока колокол к службе не прозвонил. Молодой Аббат молча выполз из кабинки, одернул рясу, бросил на Шута многозначительный взгляд и удалился. Шут, уставший после такого напряженного поединка, позволил себе посидеть еще пару минут, прежде чем уходить. За стенами аббатства бушевала буря, и Шут молился, чтобы она скорее закончилась. Уберечься от внимания молодого Аббата не помогли даже братья — Шут понадеялся, что во время общей трапезы тот будет как-то себя сдерживать и не требовать каяться при всех. Но Его Преосвященству, видимо, было наплевать — он решительно подошел к столу, за которым сидел Шут, легким движением руки повелел сидевшему рядом брату удалиться, а сам присел рядом с Шутом, вплотную, прижавшись бедром к его бедру, положил ему руку на плечо и промурлыкал на ухо: — Прелестник, один тут думы думаешь? Братья как раз закончили трапезу и, испанско-стыдливо отводя взгляд, понесли свои тарелочки обратно на кухню. Шут как мог мягко, но стремительно высвободился из объятий Аббата и рванул за ними. Тарелочку только на столе оставил. Убегая, он чувствовал спиной пронзительный взгляд темных глаз. Нужно было продержаться хотя бы до ночи. По крайней мере, Шут надеялся, что ночью Аббат все-таки будет спать, а не проявлять Рвение. Он держался как мог. Печальное сидение во внутреннем саду под дождем подарило ему пару мокрых и холодных часов покоя, но молодой Аббат настиг его и там. Сорвал какой-то росший рядом пожухлый цветочек, протянул его Шуту и, снова гипнотизируя взглядом, роковым голосом спросил: — А знаешь, кто тут прекраснее всех цветов? Шут подавил желание закрыть лицо рукой. То ли свое, то ли Аббата. Быть прекраснее пожухлых осенних цветов было несложно, так что Шут подкат не оценил. Не то чтобы он оценил предыдущие подкаты. Благо, садик открывал простор для отступления, поэтому он выхватил цветок из руки Аббата, буркнул что-то в духе “Спсб свтй отц” и стремительно убежал. На всякий случай дал круг по аббатству, запутывая следы, и на этот раз спрятался в лазарете. Заодно попросил себе горячего травяного чаю, чтобы после сидения в саду не разболеться. В его-то годы. В лазарете его обнаружили нескоро. Оттуда Шут убежал в кладовую, помогать брату келарю (главным образом шутками про уды). Оттуда — снова на кухню. Так и день прошел. В коридоре было темно, только редкие свечи освещали дорогу. Шут крался к гостевым покоям, где его разместили, пытаясь не поднять шума. А то вдруг. Вдруг все-таки случился: в коридоре у входа в покои ждал молодой Аббат. В его прекрасных глазах отражалось пламя свечей, и он сейчас походил скорее на демона, чем на праведного католика. — Господин Шут, — зловещим голосом сказал он. — Как вы смотрите на то, чтобы подняться в мою келью? За весь день нам так и не удалось толком поговорить, а мне бы хотелось предаться с вами обсуждению неких богословских тел. Эээ. Тем. Шут застыл в изумлении. Пользуясь его замешательством, Аббат, нагнувшись, игриво провел рукой по своей ноге, от щиколотки до колена, приподнимая край рясы. — Хочешь знать, что у меня под одеждой? — хрипло спросил он. Шут не хотел, поэтому попятился, судорожно соображая, что делать и куда бежать, но Аббат одним движением оказался рядом и впечатал его в стену. Несмотря на то, что Шут был более крепкого телосложения, вырваться из хватки Аббата не получалось. Темные, как бездна греха, глаза Аббата оказались напротив его лица. Аббат схватил его за горло, заставив чуть запрокинуть голову, наклонился и за… Шут проснулся в холодном поту и в ужасе. Приснится же такое. Святые угодники. Он опять проспал до обеда, но с такими снами лучше бы не проспал. Вылетел из кровати, быстро оделся, ополоснул лицо ледяной водой из умывальника и со всех ног рванул в библиотеку. Аббат, как обычно, обнаружился именно там — сидел за столом, склонившись над книгой. Солнце проникало сквозь узкое окно и отбрасывало луч света на его волосы. — Вашвашество! — выпалил Шут, вбегая в библиотеку. Так резко затормозил на входе, что чуть не упал и не проехался вперед носом по полу. Аббат словно нехотя оторвался от книги и посмотрел на него. — Почему так спешишь? — спокойно спросил он. — Что-то случилось? Шут так и застыл в дверях, загнанно дыша и уставившись на него во все глаза. — Вашвашество, — растерянно повторил он. Протер глаза. Моргнул пару раз, приходя в себя, подошел и уселся напротив, продолжая неотрывно смотреть на Аббата. — Чего ты так на меня уставился? — спросил Аббат, не поднимая голову от книги. — Будто привидение увидел. Шуту как раз-таки очень нужно было убедиться, что Аббат перед ним — настоящий, его Аббат, поэтому он для верности еще и протянул руку, чтобы его коснуться. Легко провел пальцами по тыльной стороне ладони Аббата и тихо выдохнул. Тот на его прикосновение, кажется, никак не отреагировал. — А вот знаете, вашвашество, — он беззаботно откинулся на спинку стула, взлохматил волосы. — Вы когда-нибудь думали о том, что Иуда рифмуется с удом? Вот только сам стих никак не могу придумать… В этот день Аббат прогнал его довольно скоро. То ли шутки были особенно срамными, то ли настроение у Аббата особенно поганое. Закрыв за собой дверь библиотеки, Шут привалился спиной к стене и издал вздох облегчения — убедился таки, что Аббат свой, настоящий, все так же пытается сохранять при нем спокойный и равнодушный вид и выгоняет из библиотеки за срамные шутки. Не этот демонический Аббат из сна. Хотя, подумалось Шуту, в молодости Аббат тоже был красив. Поглядеть бы еще раз. Только без вот этого вот. Господи спаси.