Дом

— Я тебя отшиваю, — размеренно произносит Вова. Он смотрит прямиком Кощею в глаза с армейской выправкой. Как полковник учил, Пётр Ильич. И Суворов чужие учения ведь как сейчас помнит. Будто он вновь молодой и зелёный, не переродившийся под градом афганских пуль. И не переломанный на десятки частей после гибели близкого товарища. Кишлак мирный из града расхерачили. Это Вова помнит уж слишком хорошо. Как пыль стояла ещё неделю потом, а песок, кажется, до сих пор под кожей остался. И как парень, ему лет восемнадцать было, помер у него на руках. Ему мамка пирожки с капустой слала и всё время письма писала. Про дом в деревне, дочку старшую и внучку, племянницу его. Вова помнит имя каждой из них. И его тоже. Пётр Ильич неустанно твердил, что когда сталкиваешься лицом к лицу с врагом — нужно смотреть прямо ему в глаза. И ни в коем случае не бояться. Даже если страшно так, что обоссаться можно. Что от самого себя становится мерзко. Нужно стоять, выпрямив спину, глядя этому сраному моджахеду прямо в глаза. И не отворачиваться. Никогда. Только вот Кощей никакой не моджахед. И за спиной у Вовы не кровавый Афганистан, полный трупов товарищей и врагов. На улице промозглый до костей ветер и минусовая температура. А не за двадцать градусов тепла. Тут и песка никакого нет. Разве что в песочнице под огромными и тяжёлыми сугробами. Вова пытается глубоко вдохнуть, но лёгкие, кажется, ещё сильнее горят. Знает, что здесь на улице он вряд ли встретит афганца с автоматом на перевес. Знает. И всё равно боится. Вова приехал домой, но, кажется, с войны так и не вернулся назад. — Что? — у Кощея между пальцами сигарета зажата. Мерзкая какая-то. Вова таких у него не припоминает. Наверное решил перенять все привычки братвы и начал курить откровенное дерьмище. Запах такой, будто умер здесь кто-то. — Вова, ты не попутал ничего? Суворов усмехается. Перед ним не Кощей, а поддатый вор, живущий по всем понятиям. И это странно выглядит. Вове не то, чтобы больно. Просто глаза сами собой закрываются от одного вида Кощея. Перед ним возникает его далёкий образ. И ощущение складывается, что не два года утекло с момента их последней встречи, а целая жизнь. Вова помнит его несколько более молодого. Он помнит какого это касаться губами чужой щеки. Каково было касаться Кощея там, где было дозволено только ему. Вове. Последние несколько месяцев Суворов жил мыслью, что где-то там, в Казани, помимо заботливой мачехи, отца и Марата, есть тот, кто его ждёт не меньше. Кощей перед отъездом не клялся, просто бесконечно смотрел и целовал до такой степени, что у Суворова зубы свело. Он не обещал, что дождется, потому что пацаны такую херню не обещают. Не девки же они какие-нибудь. Но Вова знал. Кощей дождется и все обязательно будет так, как было до. — Ты пацана за стакан водяры продал, Кощей. Да за такое отшить мало. Ты же не меньше меня не знаешь, — Кощей кивает. — Ты херню какую-то устроил. За пацанами не следишь, баб сюда водишь. Деньги сам контролируешь, а скорлупа на подхвате, да? Так район собрался держать, что ли? Или мир воровской очищать? В подвале сыро и в нескольких местах успела кусками отвалиться краска. И Вова как сейчас помнит, как они на пару с Турбо, Зимой и Кощеем тут стены красили. Месяц подвал отбивали, вон, у Валерки с тех пор нос дышит фигово, а потом и ремонт пришлось самим делать. И никто не возникал, никаких лишних вопросов не задавал. Даже Кощей. Ведь тому лишь бы попиздеть не по теме, батиной кисточкой углы прокрашивал. Не очень, конечно, вышло. У Вовы вся майка в говне испачкалась, она у него с того времени под кроватью так и валяется. Рука не поднялась выкинуть. Турбо тогда свалил, а Зима уснул на кресле. И в комнате у Кощея тоже тогда сыростью воняло. Но совсем по-другому. Вову так не раздражал запах. И глаза у Кощея другие были. — И что ты делать без меня собираешься, Вова? Вова правда не знает. Он думал, что домой возвращается. И Кощей его непременно ждёт. Только вот стоит он сейчас перед ним, а на столе очередная бутылка. И понятий никаких нет. Это у Вовы тысяча и одно воспоминание с ним, которыми он жил там. У Кощея за душой ничего не осталось. А у Суворова там только война. Бесконечная. — Улицу строить, Кощей, улицу. Без тебя только.