Техосмотр

Не то чтобы это было обязательно — по крайней мере, некоторые Менеджеры годами обходились без ручного техобслуживания, пока не ломались сами собой. Вроде как, естественный отбор. — То, что тебе тут позволено без чипа разгуливать, — уже привилегия, — сказал Главный, расстегивая пуговицы на 1984-м как бы сухо и деловито. — К тому, же, сломаешься — тебя ж не заменишь, как этих. 1984-й сидел в кресле Главного, подрегулированном так высоко, что пятки не доставали до пола — так, наверное, кому-то было удобнее. Скучающе следил за мерными всполохами конвейера утилизационного цеха. — Поэтому надо в моих проводах копаться? — огрызнулся лениво, скорее «для порядку», а не из реального сопротивления. — А ты что, стесняешься? За стеклом 1984-й ритмично, послушно умирал — точь-в-точь его лицо раз за разом размягчалось в плавкое тесто в печи. Хотелось спрыгнуть с высоченного стула, что-то ударить и что-то разбить — смысла не было. Тело 1984-му, в сущности, никогда не принадлежало — тело было на всех общее. Теперь, когда и инаковость, и протест его принадлежали скорее Главному — и смысла не было, и дела не было. Вместо того, чтобы выдать что-то умное, галилейски непокоренное, он выскользнул руками из рубашки и спросил: — Это больно? — для самого себя неожиданно, жалко почти. — Понятия не имею. Знаешь этих Менеджеров — молчат да лыбятся. Вот ты и дашь обратную связь, — Главный подмигнул жутким, голубым до белесости глазом. Люк на груди Менеджеров открывался отпечатком пальца — папиллярным рисунком создателя. В распахнутые дверцы железных ребер влился прохладный воздух. — Страшно? — спросил Главный, остановив занесенную над люком ладонь. 1984-й взглядом вцепился в его руки — граненые, крупные, отличающиеся от собственных блестящей сединой волос выше запястья и пресловутыми отпечатками. Пальцы Менеджеров были гладкими, как нитриловые перчатки. — Просто непривычно, — врать у 1984-го получалось нервно. Грелся процессор, особенно горячечно ощущаясь без привычной крышки. — Доверяешь мне хоть? — Вам? Нет конечно. Главный хрипато рассмеялся, приблизил лицо к электрическим внутренностям, сдувая пыль. В последний раз 1984-го открывали, кажется, при создании, и дрожь потревоженных дыханием кабелей остро-новой, чуткой, странной щекоткой отозвалась в процессоре. Главный аккуратно коснулся проводов, отодвигая — внутри потянуло, и странно потерялся в счете блок имитации человеческих вдохов и выдохов. — Бардак такой, конечно. Я все никак себя не заставлю что-то придумать, чтобы ваша начинка не выглядела как куча спагетти. Зажимы для проводов купить, что ли. 1984-й представил, как это — ходить с какими-то крючками и липучками, неестественно гнущими кабели, только чтобы Главному было удобнее в них время от времени рыться. — Ну смотри, — Главный достал из кармана отвертку. — Будет больно — говори. — И что вы сделаете? — Речевой модуль тебе отключу. Шутка, не шутка — Главный поддел ногтем штекер, и в горле коротко прошуршала помеха. 1984-й несколькими нехитрыми умозаключениями убедил себя, что сидит, как в кресло вплавленный, и не сопротивляется тирану только потому, что опасно дергаться в его положении. Вовсе не из-за навязчивой завороженности. Вовсе не потому, что от перспективы остаться с Главным и без речевого модуля лопасти охлаждающего элемента начинали наворачивать круги. Отвертка стукнула шапку болта у радиатора и ладно вошла в пазы. Главный откручивал медленно, после каждого поворота перехватывая рукоять. — Нормально? — спросил. — Терпимо. Смотреть на Главного не получалось, и 1984-й следил за руками. Отвертка была холодной пульсацией, поступательной болезненностью, тихим металлическим треском, изнутри как-то особенно хорошо различимым. Четвертый болт выскользнул, и радиатор отошел, открывая блестящую, в крошке засохшей термопасты пластину процессора. — А если током ударит? — запоздало, невпопад спросил 1984-й. — Ну попробуй ударь. Утиль через стенку, — хохотнул Главный. 1984-й не был уверен, что умеет вздрагивать — а потом в ненормально нагретое сердце процессора впечаталась холодная, едко пахнущая спиртовая салфетка. — Чего дергаешься? Холодно? — Попробуйте себе ребра разворошить и кубиком льда проехаться. — Да тут пару минут потерпеть. Ты греешься просто. Сейчас даже. Салфетка сменилась сухой мягкостью ватного диска. Главный взвесил в руке радиатор, вытер спиртом и насухо, продул пыль из частокола деталей. — Вот теперь точно не дергайся. — Что будет, если дернусь? — спросил 1984-й из чистого азарта. — Тебе окно здесь телевизор показывает? Закрыв глаза, 1984-й увидел только рыжий — веки просвечивали всполохи печи. Странное чувство — прикосновение к процессору голой человеческой кожи, шершавости папиллярного рисунка. Скользкая вязкость свежей термопасты. Ощущение незнакомой постыдности, уязвимости, связи: будто хочется, чтобы это закончилось и чтобы это продолжалось. — Посмотри на меня, — спокойно скомандовал Главный. — Ты же смелый такой. С открытыми глазами все казалось еще глупее и еще страшнее. — Странный вопрос задам, — Главный, не отнимая пальцев от ноющей пластины, поднял взгляд. Зажал в губах невольную ухмылку. — Процессор чувствительный? — В смысле? — В смысле, ты чувствуешь что-нибудь? Сейчас. Вот здесь. 1984-й медленно покачал головой. Грелись, казалось, и голова, и конечности, и ошметки чипа в носу. Мысли превращались в кипяченое молоко. Даже если бы 1984-й сам мог себе что-то объяснить, Главному было необязательно знать. Слишком личное — хоть что-то должно оставаться личным. Главный размазывал педантичный тонкий слой — гладил от края к краю и обратно, ровняя разводы. Сказал коротко, тихо: — Палишься. Нравится же. Развел пальцы от центра к краям пластины, задержал на гранях, снова свел к центру — медленными закругленными движениями. 1984-й заставил себя посмотреть ему в лицо — со всей известной ненавистью, униженной и уставшей. Мол, ничего подобного, мол, все еще хочется свергнуть всю менеджерскую корпорацию к чертовой матери, а не расплавиться и отключиться. Главный отнял пальцы, размазал остатки термопасты у живота 1984-го и снова достал отвертку. Прижал к процессору радиатор, порылся в карманах, доставая болты. Охлаждающий пропеллер за решеткой непроизвольно загудел. Внутри коротило, лагало, сбивалось. — Интересно, конечно, — Главный как бы случайно промахнулся ответкой, и металл зазвенел. — Что у тебя почти человеческие реакции. Подозреваю, у несломанных такого нет. 1984-й промолчал. Процессор горел, как воспаленный. В груди шершаво гудело ранее непознаваемое — страх, стыд, какой-то уязвимый нарывчик. — Кажется, я где-то не закрыл скобку, — продолжил Главный, закрепив радиатор и скользнув рукой по проводам, пропустив их меж пальцами. Наверное, какой-то контакт отошел на полсекунды — вместо выдоха у 1984-го снова получился свист. — Но это забавный баг. Не думал, что можно нейтрализовать лидера протеста, обращаясь как с дорогим компом. Пальцы чуть сжались, указательный крутанул петельку из провода. 1984-й зажмурился. Слишком. Чересчур. — Хочешь еще забавную штуку покажу? — слушать ответ Главный не собирался. 1984-й думал, что слепота — это тьма. Оказалось — просто ничто, после резкого укола вытягиваемого штекера он мгновенно разучился видеть. Будто не умел никогда. Главный стал ближе. Теплом ощутился, звуком. Тяжелым присутствием. Чужим контролем. — Заводиться от беспомощности — тоже, кстати, очень человеческая черта. Я вообще уверен, что любому революционеру втайне нравится подчиняться, потому что они тратят слишком много сил на неподчинение… — Идите к черту. — Радоваться надо. Ты почти стал настоящим мальчиком. Рука скользнула вверх-вниз по длине кабелей, что-то еще задела — коленка дернулась. Радиатор загудел громче. — Речевой блок я тоже, конечно, могу отключить, но пока этого не сделал, — дыхание Главного ощутилось совсем близко к щеке, и на секунду 1984-му показалось, что его собираются сентиментально чмокнуть, как кошку в морду. — Ну хватит уже. Говори, как приятнее. Еще чего — легче сразу заискрить и сломаться. Пальцы исчезли, оседая послевкусием тепла. Прошуршала ткань, что-то звякнуло. Главный схватил ком проводов, сжал, выкрутил, будто собираясь выкорчевать из тела всю электрическую начинку. 1984-й зашипел на вдохе и на ощупь перехватил чужое запястье. — Не так. Главный посмеялся в ухо. Отпустил. — Ты же хотел все сам. Показывай. Вести чужой рукой по собственным внутренностям было странно — особенно вслепую, особенно очень по-человечески ради удовольствия. Главный улавливал удивительно чутко — замечал, что приятнее быстрее, а не сильнее, и что у самых разъемов становится почти невыносимо. — Меня все еще поражает, как тщательно ты выполняешь программу, — прошептал Главный. — В смысле, это именно то, что сделал бы Менеджер восстаний. — Вы когда-нибудь заткнетесь? — Скажи еще, что тебе не нравится со мной трепаться. Вижу же. В горле прохрипел сбитый звук системной ошибки, на секунду упал фреймрейт, а офис распался на жесткие полигоны. Щелкнуло что-то, как от случайной искры. Выключился и мучительно включился вентилятор. Главный с нажимом провел между разъемов, задевая штекеры, зацепил мизинцем провод зрительного блока, возвращая 1984-му яркую с непривычки, вибрирующую реальность. Он улыбался. — Только не трогайте сейчас ничего. Пожалуйста, — 1984-й услышал собственный голос нестабильным набором скрипучих нот. Внутри, казалось, мелко колебались не ухоженные изолированные кабели, а злые оголенные провода. Будто Главный собирался слушать — снова влез, задевая рукавом все тайное, личное, растревоженное до болезненной чувствительности. Речевой блок самовольно издал скрип, скулеж. — Секунду. Я там где-то запонку потерял. Достал. Застегнул манжету рубашки, одернул пиджак. Опустил кресло, скомандовал весело: — Свободен. 1984-й спешно закрыл створки грудной клетки. Размял ноги — только сейчас понял, как их свело напряжением. Проморгался, пытаясь соединить объективный мир со внутренней лихорадочной катастрофой. Сощурился от вспышки из пасти утилизационной печи. — Рубашку мне верните. Новую получать… морока целая.