Предназначение

Вологда, лето 1569

Вольно раскинувшийся по обеим сторонам не широкой реки Вологды город, с таким же именем, встречал путников еще издалека — сиянием куполов многочисленных деревянных церквей, четко вырисовывавшихся в небе, веселым перезвоном разноголосых колоколов, многочисленными судами и лодками — от больших, дивно разукрашенных, с белыми парусами насадов богатых купцов, прибывавших с Востока, Юга, из Англии, Швеции, Дании, Голландии и со всей Русской земли, до совсем простых, крошечных долбленок местных бедных рыбаков. С наступлением лета, торговый путь с санного переходил на речной, и затихшая было зимой жизнь на реке снова била ключом. На пристани воистину, Вавилонское столпотворение — слышится речь иноземная, мелькает диковинная одежда со всего свету, толпятся купцы, работники грузят многочисленные товары, терпеливо ждут своей доли работы впряженные в телеги кони, снуют вездесущие любопытные мальчишки, служилые люди торопятся по своим делам, лотошники торгуют калачами, пирожками, гороховым и овсяным киселём и квасами — яблочным, грушевым, ягодным, свекольным. Тем, кто ищет работу, тут всегда найдется дело. Кипит работа на строительстве новых верфей, что возводились по указу Царя, крепко пахнет смолою, дегтем, деревом, горячим металлом. Вдоль пристани, на том берегу, что повыше, покруче — частокол из дубовых заостренных кверху бревен, за ним высятся белокаменные стены недостроенного пока Кремля. Строительство юго-восточной стены с девятью башнями было окончено, но северо-западная стена с двумя башнями все еще была деревянной. Почти выкопаны были глубокие, широкие рвы с тех трех сторон, что не были защищены рекой. Они медленно, но верно наполнялись водой из двух речек — Содемы и Шограш. Работали споро — Государь платил за работу зерном, а на стройках вволю кормили — не жалели жирных щей, рыбы, каши с салом и свежего пива. А ежели и заводился волокитчик, али тот, кто работу свою кое-как, через пень-колоду выполнял — не взыщи тогда — голову долой. На башнях и бойницах день и ночь размещались стрельцы на дозоре. Ярким пятном выделялись за стеной строительные леса — это строится Софийский собор, похожий на любимый Царём Успенский, что в Москве стоит. А кругом — благодать! Дремучие леса на востоке пока еще не уступили владычества своего рубщикам для государских нужд, пашням и полям, и вечерами из леса наплывали волны духовитого зеленого аромата, который смешивался с речным — сырым, прохладным. Иоанн, стоя на крепостной стене вместе с царевичем Иоанном, оглядывал отчину свою с высоты, и весь день провёдший в делах, да на стройках под жарким, летним солнцем, чувствовал, как раскалывается голова — до дурноты и темных пятен перед глазами. Где-то там, на пристани, в одном из насадов готовился к отплытию на родину англицкий посол Томас Рандольф, с государственными грамотами и особым посланием к Королеве. Иоанн скрипнул зубами. Он надеялся на военную помощь от англичан, в обмен на торговые привилегии, но судя по тому, как изворачивался Рандольф, и как Вяземскому пришлось попотеть, пуская в ход все свои выдержку, краснобайство и лесть, чтобы заставить дрянного послишку говорить о столь желанных делах и заставить принять нужные грамоты, кои он явно не хотел принимать — англичане помогать явно не спешили. Не будь Иоанн в таком затруднительном положении, он ни на миг бы не стал так унижаться, а Рандольф бы ни минуточки лишней не задержался в государстве Русском. Он одинок и окружен врагами, которые только и ждут, когда он оступится, чтоб накинуться на землю русскую, подобно стае волков на беззащитную жертву — воевать одновременно с объединившимися Польшей и Литвой, Ливонией и Крымским ханством в одиночку было очень тяжело — да что там, почти невозможно. Не хватало казны, не хватало людей, а тут еще мор, неурожаи, предатели козни строят. Только благодаря Богу и Пречистой Богородице они все еще не повержены. Что же ему делать, как со всем справиться? Снова накатила дурнота. Иоанн достал флягу с елисейкиным зельем от головной боли, до того на яд опробованного пятью разными людьми, выпил почти залпом. Рядом стояли бояре Афанасий Вяземский и Алексей Басманов с Иваном Андреевичем Бутурлиным, распоряжавшимся в Вологде по слову царя и по государевой грамоте. Он руководил тут всем — сбором оброка и податей, строительством, расширением городских границ. Тут же, как тень, маячила приземистая фигура Скуратова — в этот раз Государь не стал его в Москве оставлять, с собой взял. Малюта — пёс верный, свирепый, и пока Федька в Калуге, защищает рубежи южные от крымских татар, охранять покой их будет. — Что с кораблями у тебя, Иван Андреевич? Мало что-то построили, али лесу у тебя недостаточно? — Иоанн, наконец, справился с одурью и возвратился к разговору. — Дубы то местные все повывели. Ждём, пока дерево пригонят с Беломорья, Государь, вот-вот плотогоны должны объявиться… Лиственница для таких дел самое доброе дерево, в воде не гниёт, а только крепче делается. Затратно и долго её до нашего края доставлять, зато судам годами износу не будет, еще на век Царевичей хватит… окупятся с лихвой все затраты. Бутурлин смущенно потоптался на месте, — Настоятель Корнильево-Комельского монастыря в обиде — зимой нонешней Василий Непейцын монастырского лесу высек на две версты на обиход государского двора. Мол, и так Колычово изъяли… — Бережок и Подозерное им взамен отдам. Дьяконово. — Снова накатила дурнота, и Иоанн поморщился — Все у тебя на сегодня? — Да как будто бы все. — Ступай тогда, Андреич. — Иоанн вяло махнул рукой. Боярин низко поклонился и поспешил уйти — дел было невпроворот. — Что там со списками, готовы? — Иоанн обратился к Алексею Данилычу. — Готовы, Государь. Всех неблагонадежных перебрал. Пять сотен псковских семей, сто двадцать новгородских. — Их предполагалось выслать в Казань, от границ литвинских, а стало быть, и от греха подальше. Сгоряча Иоанн хотел было и всех тамошних пленных поляков казнить, но Вяземский с Басмановым его отговорили — ни к чему такие меры крутые, ведь многие из них могли стать полезными для государственной службы, главное — подход найти. Иоанна терзали сомнения и страх — а коли не всех учли, и затаились где-то еще гадины, готовые на любые подлости? Двумя днями ранее, приехавший в Вологду свейский посол сразил Иоанна наповал новостью, что короля Эрика, на которого Иоанн очень рассчитывал, как на союзника, сверг его же единокровный брат Юхан, а риксорд его поддержал, обвинив Короля в сумасшествии. Легко свести с ума, подливая поганые колдовские зелья в пищу и воду, сатанинской силой вызывая страшные видения, горькие, тягостные мысли, насылая дурной сон и тяжкие сновиденья. Легче всего быть обманутым теми, кто ближе всего стоит, кому больше всего доверяешь… Будет ли новый король соблюдать прежние договорённости с русским Государем? — … мало! Стоит ли так доверять тем, кто князя привечает, у него там сторонников полно! — Иоанн очнулся от своих невеселых дум, но тут же понял, о ком говорит Малюта — о Старицком и Новгороде. Мягкий, ровный и спокойный по нраву, он был любимцем у многих, и не только в Новгороде — Иоанн прекрасно знал это и без Малюты. Ему уже донесли о том, с каким воодушевлением люди встретили князя в Костроме, через которое он ехал до места службы своей. Совсем не похожий на свою твердую в словах, суровую и неотступную в поступках мать, он напоминал Иоанну самого себя — своей слабохарактерностью и мягкотелостью. Только вот князю эта мягкотелость шкуру не раз спасала, а Иоанн напротив, жизнью мог поплатиться всякий раз, когда слабину выказывал. А может, вся эта мягкость и нерешительность всего лишь притворство, и Владимир, узнавший о его нерешительной трусости, уверенный в том, что усыпил его бдительность, затаившись, ждал подходящего момента, чтобы собрать верных ему людей и заручившись помощью иноземных врагов, захватить власть и убить их всех? Ведь не может быть, чтобы Ефросинья — умная, хитрая, гордая, аки черт — затаившая давнюю ненависть к матери его, считая, что Государыня Елена нанесла Старицким смертельное оскорбление, и к нему, за то, что он раскрыл её планы, и до сих пор пользующаяся уважением и влиянием, не изыскала средство поддерживать связь с сыном, минуя подосланных Иоанном доглядчиков. За каждой инокиней не уследишь… Иоанн жаждал, чтобы Владимир сделал хоть что-то, что выдало бы его намерения с головой, и одновременно страшился этого. — А я согласен с Алексеем Даниловичем, ни к чему без оснований гнев свой на них обрушивать. И так про государевых людей плохая молва идет, а следом и царскую семью хулят. Прадед наш, и дед наш, Царствие им небесное, Государи Руси, со своевольниками новгородскими и псковскими так же разобрались — выселили ненадёжных, земли в казну забрали — малой кровью обошлись, доброе имя после себя оставили. Да и нет у нас веских свидетельств, что новгородские люди в заговоре с литвинцами состоят. — Громко и четко произнес царевич Иоанн, метнув на Скуратова острый взгляд. Почти догнавший ростом отца, такой же сероглазый и рыжеволосый, он все чаще высказывал свои соображения вслух. Они не всегда приходились кстати, но Иоанн редко укорачивал чадо — пусть учится государством управлять. Алексей Данилович бросил на царевича благодарный взгляд — его поддержка была весомой, тем более, в присутствии Государя — Григорий Лукьяныч явно пытался примерить шапку себе не по размеру, вмешиваясь в дела, в которых мало смыслил, появилось в нём что-то мутное, и всё чаще он напоминал Басманову затаившегося хищника, терпеливо караулящего свою жертву, чтобы вцепиться ей в горло в самый неожиданный момент. Иоанн вновь ощутил приступ боли и дурноту, поэтому лишь махнул рукой, — Поступай как решили, Данилыч… А ты, Григорий, пыл побереги… Ни к чему вот так, нахрапом и сразу в омут с головой. К князю люди доглядывать приставлены… Ну, говори, — Иоанн видел, как Скуратов открыл рот, чтобы что-то сказать, но словно не решался. — Людей бы поменять, Государь наш батюшка… Сам знаешь, как бывает — пообвыкнутся, бдительность теряют, а то и вовсе соблазняются крамольными замыслами — воистину, сатана всегда найдет брешь в сердцах человеческих. — Малюта скорбно покачал головой. Он говорил просто, негромко, словно сожалея о том, что ему приходится на людей эдакие подозрения возводить, но в душе отлично понимал, что слова его бьют прямо в цель. Государь страшился измены князя Старицкого. Подозрение это всегда тлеет в его сердце, всего то и надо — повернуть ветер в нужную сторону, чтобы пламя взметнулось, да так, самого чтоб не задело. Афонька с Алешкой высоко вознеслись, прислушивается к их советам Государь, а ему только и остается, что крохи с царского стола подбирать. Ишь ты, как запели — разобраться надо, невыгодно, ни к чему меры такие крутые — тьфу! Вон, и Царевича Иоанна на свою сторону перетягивают — Царевич с материнскими родственниками, Захарьиными близок, и влияние они на него весомое оказывают, в дядьках у него Василий Сицкий, а Федька женат на его дочери, и в большой дружбе он и его отец с братьями Государыни Анастасии Романовны. Везде Басмановы поспели — и к Царю, и к Царевичу пригрелись. Нет уж, погодите, еще посмотрим, чья возьмет… — Верно молвишь… — Не зря он все-таки приметил Скуратова, рассуждает толково. — Что ж, пошли своих людей. Да смотри — головой ответишь, ежели что не так случится. Все, ступай. — Каждое слово отдавалось в голове вспышкой тупой, вязкой боли. Надо бы пойти в покои и прилечь, льду приказать принести и мятного взвара. Он вдруг вспомнил Федьку с его пахучим, горьковато-терпкими настоями, его сильные руки, разминающие спину и шею — вот кого надо в лекари назначить, а Елисейку, паршивца, высечь и выкинуть вон. Да только Федька далеко, более важной службой занят, а Елисейка хоть и дрянной, а всё докторишка. Марии Темрюковне тоже неможется, она сидит за рукоделием скучная и бледная, жалуется на слабость и головные боли, чем вызывает у Иоанна приливы раздражения и даже злости — он из кожи вон лезет, чтобы развлечь её и её боярынь, устроил качели в саду, привечал гусляров и песенников, велел закупить у вологодских купцов всякого шитья — иноземных редких тканей, золотых и серебряных ниток, дивного узорочья, сам выбирал, а она всё не рада! Некогда ему бабьим шутом быть, не до развлечений ему сейчас, он давно уже не выезжал на охоту, редко-редко когда выезжает на Богомолья, и в первую очередь думает о том, где достать добрых мушкетов, пушек, коней, а главное денег, да как не проглядеть козней изменщиков, а не о том, как унимать капризы порядком надоевшей супруги. В монастырь ее отправить, что ли. Посвататься к иноземной принцессе, хоть для государства польза будет. Впрочем, ему обязательно надо найти время к Кирилло- Белозерской обители съездить. Иоанн не помнил своего отца, и почти не помнил матушки, в памяти осталась лишь неясная фигура, яркие голубые глаза и много-много света и воздуха — матушка держит его на руках, солнце светит ему в глаза, и брызги золота и яркой, ослепительной синевы неба дробятся и множатся, отражаясь от многочисленных самоцветных камней в её кике и ряснах но хорошо помнил её рассказы, один из её самых любимых — что своим рождением он обязан молитвенному заступничеству преподобного Кирилла Белозерского, у гроба которого его родители вымолили рождение наследника. Когда-нибудь он станет пострижеником в обители этой, как и отец его, давший обет после рождения сына, ибо то, что Богом дано, должно ему возвратиться. Иоанн словно на яву, увидел его серые каменные стены, окружающие церкви и постройки — строгие и величественные, тонущие в седом покрывале вечных туманов, приходящих с озера и окружавших его болот. Головная боль напомнила о себе очередным приступом тошноты, и Иоанн, окинув взглядом строящиеся укрепления и верфи еще раз, кивнул царевичу и боярам, — Пойду, прилягу до вечерни. Он сделал было несколько шагов, но голова вдруг закружилась, он остановился, пережидая отвратительную в своей беспомощности обморочь, крепче вцепился в посох, надеясь, что царевич и ближники не заметят этой унизительной немочи его. Нельзя ему показывать слабость свою, тот час съедят. Он вдруг почувствовал пристальный взгляд сына на себе, и подозрение, неприятное и внезапное, в тот же миг окрепло — что, если вовсе не участие в нём, а только нетерпение и предвкушение — ведь случись что с Иоанном, старший сын трон займет… Он оглядел стоящих подле него людей настороженным, тяжелым взглядом. — Ну, ступайте, али дел у вас нету? Так я найду. — Получилось громко и угрожающе. Басманов с Вяземским молча поклонились, поспешив убраться с глаз долой. — Брат твой где? — Внезапно спросил Иоанн у царевича. — Так в церкви, должно, где же ему ещё быть. — Отозвался Иоанн, чуть морщась — когда отец недоволен чем-то, непременно начинает его упрекать в том, что он за Федькой плохо смотрит, а он не нянька, на то у Федьки дядька есть, да и когда смотреть, коль Государь ему сам же дела государственные поручает, и спрашивает за точное исполнение со всей строгостью? — В церкви… — Передразнил Иоанн. — Я вот ему покажу — в церкви… ишь, монашек какой выискался. Я вот ему помолюсь — по спине отхожу, и вся недолга! — Раздраженно бросил Иоанн. Направляясь в покои свои, он всю дорогу думал о том, что младший сын вышел у него не очень то удачно — тихий, мягкий, рассеянный, не выказывающий интереса ни к чему, окромя Слово Божия и монашества — одним словом, почти малахольный. Дядька царевича, окольничий Андрей Клешнин, тоже шибко охоч до схимы, поощряет федькины устремления. Надо бы ему еще кого-то в дядьки назначить, верного военного удалого человека, иначе не выйдет из Фёдора ничего путнего, один только дурачок-монашек получится… Дойдя, наконец-то, до покоев своих, он коротко приказал тут же подскочившему к нему стряпчему — Бориске Годунову, который помогал постельничему Дмитрию Ивановичу, родственнику своему, когда тот по служебным надобностям отлучался, — Разоблачиться помоги… Прилягу на час. Весь день на ногах, туда-сюда, за всем самому доглядеть надо… — Бориска, совсем молодой, только поступивший на службу, худой, нескладный, остроносый, шустрый и сообразительный, мигом помог снять опашень и кафтан. — Воистину, Государь, нет тебе покоя в трудах твоих великих! Дай Бог долгие лета твоему царствованию, такой град тут возводишь и в Москве не будет эдакой красоты и мощи… И стены, и башни и верфи — все из камня, а церква какая! А насадов новых сколько! Видел я и каналы вырытые — надо же, думаю, и речку заставил Государь русло своё изменить, воистину, Царская воля подобна Божественной… Право слово, только истые дураки и пустомели могут эдакими делами недовольными быть, — затараторил Бориска, искренне восхищенный грандиозным строительством и суматохой. — Ну, замолол языком, аки помелом, — скривился Иоанн, но тут же настороженно нахмурился. — Это кто же тут недоволен делами нашими? — Так плотники на верфи строящейся… мол, сам дьявол сюда Государя прислал со своими кромешниками — осядут тут надолго, раз эдакую стройку затеял, разорят и град, и народишко поперережут — в Москве то всех извели… — Бориска вдруг всполошился, осознав, что, должно быть, ляпнул лишнего — как бы и ему не попало заодно, и бросился на колени, — Не серчай на меня, Государь! Как слышал, так и передаю, истинный Бог! — Да не мельтеши, и без тебя голова кругом! — Раздраженно прикрикнул Иоанн. Виски снова сдавило болью, — Ты то что там делал? Ну?! — На стройку смотрел… — Отчаянно покраснел мальчишка. — На стройку он смотрел… Рожи их запомнил, указать на них сможешь? — Казнить немедленно этих смутьянов! Сегодня одному спустишь, а завтра толпа таких у дверей с угрозами стоять будет. — Смогу, Государь! — Да не ори ты так. Я не глухой пока. Льду принеси, и полотенце… и чтоб одна нога здесь, другая там. Бориска стремглав бросился выполнять поручение, а Иоанн с беззвучным стоном повалился на постель, даже не сняв сапоги. Сейчас он дождётся Бориску со льдом, полежит немного, а после распорядится найти тех недовольных, о которых мальчишка болтал, и даже до утра это дело откладывать не будет. Нельзя бунта допустить, на корню надобно смуту истреблять. А может, то Господь наказывает его за пренебреженье и нерадивость в молитвах? Бросить всё — и уехать на Богомолье, до Кирилло-Белозерского монастыря. Чай, никуда предатели и противники не денутся, всё одно — будут меня дожидаться. … Малюта с помощью младшего Годунова разыскали не в меру говорливых в тот же вечер, а на следующий день Малюта всем пятерым головы и снёс. — Как бы всю стройку не успели переполошить своими языками погаными… — Григорий Лукьяныч горел рвением тот час бросится выискивать предполагаемых заговорщиков. — Не переполошат. Темный народишко — сами не понимают, что болтают. Услышали что-то и побежали языки вперёд ума. Да им от того, что Вологда растёт, польза одна — в торговле, хотя бы. Ну да ничего, ты, Лукьяныч, всем пустомелям преподал урок — что сначала крепко подумать надобно, а уж потом болтать. — Усмехнулся Алексей Данилыч. Государь рассмеялся, — Люблю я такую науку, а учитель из тебя добрый, Гриша! — Он с утра был в приподнятом настроении, успокоенный тем, что им так быстро удалось разыскать смутьянов. Вчерашняя тревога немного улеглась, головная боль почти не тревожила, а тяжкие мысли о двоюродном брате маячили где-то в отдалении. Иоанн сегодня же решил распорядиться собираться в дорогу — до монастырей доехать, глотнуть намоленного воздуха.

***

Сначала Государь с семьёй, приближенными боярами, опричниками и дворовой челядью остановились в Богородице-Рождественском Ферапонтовом монастыре и провели там весь Петров пост — за молитвами, в смирении и благодати Божьей, за душеспасительными беседами со старцами. А на День апостолов Петра и Павла Государыне Марии Темрюковне стало худо — упала без чувств на утренней литургии. Царицу уложили в постель, Государь лекаря позвал. Осмотрев Царицу, тот доложил, что у ней, должно, лихорадка — места, по которым они проезжали, были сырыми, болотистыми, вот и настигла её злая лихоманка. Иоанн велел боярыням выполнять всё лечение, какое Бомелий назначит, но княжне не становилось лучше. Она или лежала в келье с единственным крошечным окошком, затянутым слюдой, на лебяжьих пуховиках, или в монастырском саду в тени яблонь, окружённая своими боярынями и беспрестанно молившимися за её здравие монахами, и чувствовала, как силы медленно утекают из её угасающего тела. Иоанн решил, что им непременно надо в Кирилло-Белозерский монастырь попасть. В нём они с Настей просили у Бога и Пречистой Богородицы послать им ещё одного сына, вместо покойного Дмитрия, в нём они молили об исцелении сына Иоанна, когда тот тяжко заболел… Но на этот раз не помогли молитвы — Марии становилось всё хуже. — Вот что, Данилыч, поручение тебе даю особое — Царицу надобно быстрее отвезти в Александровскую слободу… Сам видишь — всё хуже ей… а уж мы за вами двинемся, — Иоанн хотел заехать в Вологду еще раз. — Да как же везти, Государь… совсем плоха Государыня. А если… преставится в дороге, не дай Бог и Богородица? — Нерешительно протянул Алексей Данилович. Отвезти то можно, да только Царица лежит бледная, и тошнится, и лихорадит, а везти столько вёрст по неудобице — как бы потом виноватым не оказаться. — А если она тут преставится? Как везти то до Москвы, по жаре, да по болотам, подумал? Не могу же я её тут и закопать, как простую инокиню! Поезжайте, с тебя спросу не будет, тут уж что Бог даст. — Иоанн перекрестился. Ему было жаль молодую, умирающую женщину, но никакой душевной боли от возможной скорой потери жены он не испытывал. Зато снова всколыхнулся затаившийся было страх — а ежели не лихоманка на Марию напала, а кто-то яду подмешивает?! Убрать хотят, и новую жену ему подпихнуть, из своих, чтобы через неё свои выгоды снискать. Насыпь соли пташке на хвост, так дастся в руки. Он вспомнил, как всего через седмицу после смерти Насти, к нему привязывались бояре — мол, негоже, Государю без жены, Анастасию не вернешь, надо дальше жить, что толку тосковать в одиночестве… Иоанн и без сопливых знал, что негоже в одиночестве жить, с бабьём без супружества путаться — одна морока, да и сыновьям какая-никакая, а мать нужна. Иван ладно, он к тому времени подрос, а Федька то совсем маленьким был, едва три года минуло… Иоанн хотел жениться на польской принцессе — хоть какая-то выгода была бы, но её дурак-отец потребовал за то Псков, Смоленск и Новгород, на этом его сватовство и кончилось. Ещё он за бабу города свои чужеземцам не отдавал… Знать бы только — кто злое дело такое против него измыслил? Может, Захарьевых то происки? Иоанн знал, что они не любят Марию, не принимают её, хоть и делают вид, будто покорились его воле. Вот и к Ивану, старшему сыну, клинья подбивают — Иоанн давно приметил, что он с ними много времени проводит, а как запретишь — то матери его сродственники… С другой стороны, Басмановы с ними дружбу водят, и если бы что-то заподозрили неладное, его бы обязательно упредили. А может, Старицкие всё же нашли способ руки до него дотянуть? Только через кого? Он снова почувствовал накатывающую дурноту.

***

Александровская слобода, сентябрь 1569. — Измена! Измена, Государь! — Запыхавшийся, красный, как рак, с вытаращенными глазами, к нему в ноги бросился дворцовый повар Молява. Иоанн с сыновьями, многочисленной свитой и опричными стрельцами только-только въехали в Александрово, он устал с дороги, у него болела голова, а вокруг собрались посадские и слободские люди с детишками, архимандритом и дьяками, с хоругвями и иконами, Государя встречать — а этот недоумок во всё горло блажит, чтобы всем слышно стало, и потому раздраженно рявкнул, — Да не ори ты так, чтоб тебе глотку заложило, я не глухой покамест! В первых рядах вопли повара все-таки услышали, по людской толпе понесся встревоженный гул. — Ну-ну, ты это… панику то тут не наводи, не смущай народ православный! — К повару шустро подошёл Григорий Лукьяныч, заставил подняться с колен, взял под руку, — Пойдем-пойдем, мил человек, потолкуем обо всём обстоятельно, в подходящем месте. — Он ободряюще улыбнулся, но в глазах зажёгся огонёк — как у зверя, почувствовавшего близкую добычу. Малюта кивнул Ваське Грязнову, и тот зычно, чтобы всем было слышно, крикнул, — Пиво на царский стол, видать, доброе вышло у Молявы, пробу снимал, да увлёкся! Послышался дружный смех, — Не хвали пиво разливши, а хвали распивши! — Аз пью и квас, а увижу пиво, не пройду его мимо! — Веселились мужики. — А ежели и впрямь измена, тадысь не до смеху будет! — Какой-то хмурый всклокоченный дед назидательно поднял палец к небу. — Не переживай, отец, до всего дознается Государь, разберется во всём по совести, — подмигнул Вася. — Госудааарь! Батюшкаааа! — Вдруг донесся протяжный бабий вой. К ним бежала, переваливаясь, точно утица, дородная боярыня Евдокия Никитична Морозова. Убрус съехал набок, и тощая прядь седых волос развевался по ветру. — Батюшкааааа! — Она с завываниями кинулась к замершему Иоанну — никак, сейчас ещё одну дурную новость принесёт — вцепилась в рукав его опашня, орошая слезами узорчатый атлас, — Отмучилась голубушка наша… Преставилась… Государыня Царица наша…вот с час назад только еще дышала, просила окошко пошире открыть, воздухом свежим подышать, глядь — а всё, закрыла глаза свои ясныеееее… — Плача, она уткнулась Иоанну в руку. Толпа загудела, заохала, закрестилась, Молява тут же был ею забыт, а Иоанн в бессильной ярости скрипел зубами — ну всё одно к одному! Тут Молява со своими вестями, а Мария нашла время, когда помереть! Он вдруг устыдился своих мыслей, осенил себя крестом, коротко приказал Малюте, — Разберись с ним, а я позже подойду… видишь, какими вестями меня встречают… Алексей Басманов где? — Нездоровится ему… сердце чегой-то стучит… у себя отлёживается, — отозвался Грязной. Час от часу не легче! Алексей Данилович, не смотря на преклонный возраст и боевые ранения, казался крепким, здоровым, сильным, жилистым, не заплывшим жиром, в отличие от многих толстопузых, неповоротливых, тучных бояр, и Иоанну это нравилось — значит, и Федька к зрелости не оплывет пузатой бочкой, а останется стройным… Неужто и Данилыч помирать собрался?.. Да, славно начинается для него новый год, ничего не скажешь!

***

Малюта привёл Моляву и его двух сыновей, тоже работающих на кухне и увязавшихся за отцом, в одну из пустующих комнат в опричных палатах, а не в подвал — ни к чему пугать людей раньше времени. Он предложил им сесть, и даже попросил одного из опричников кваску холодного принести — горло промочить. — Ну, рассказывай, мил человек, что там за измена? Да не волнуйся и не торопись — такие разговоры спешки не любят, — Малюта присел напротив взволнованного важным делом — разоблачением заговора супротив Государя — Молявой. Сыновья его, похожие друг на друга, как горошины из одного стручка, примостившись рядом с отцом, нетерпеливо ерзали, явно горя желанием начать первыми, но не решались вперед отца вылезти. — Значит, Григорий Лукьяныч, поехали мы с сынами за белорыбицей к царскому столу — знали же, что Государь вернуться скоро должон, а за ней мы завсегда в Нижний Новгород ездим, известное дело — осетров и белорыбицу нам Воскресенский монастырь поставляет, у них там пруды устроены. — Молява махал руками и переглядывался с сынами, ища у них поддержки и подтверждения в правдивости своих слов. Те дружно кивали головами, соглашаясь с отцом. — Ихние рыбаки там, стало быть, рыбу прикармливают и ловят, ну, мы значится, как обычно к ним за рыбой, а они и говорят, будто между прочим — мол, селёдки у нас есть, не хуже плещеевской, они её стало быть, не единожды за плещеевскую местным выдавали, и ничего, никто не помер, и кабы мы ту селёдку тоже взяли, то и им, и Государю, то не в убыток бы было. А все знают, что ихняя селедка не зря бешенкой зовется — отрава одна! — Вот тут мы и смекнули, что они черное бесовское дело задумали — Государя и чадов его отравить! Но мы тоже не лыком шиты — сделали вид, будто не поняли их умыслов злодейских, сослались на то, что денег у нас лишних на то нету! — Торжествующе выпалил один из парней, Ярыш. Молява недовольно пихнул сына в бок — вот ведь нахал, поперёк батьки лезет, и поспешил закончить, — А кто в Воскресенском монастыре всеми делами заправляет?! Так известно кто — княгиня, Ефросинья Старицкая! — Три пары глаз торжествующе уставились на Григория Лукьяныча, явно надеясь услышать слова похвалы и благодарности за бдительность свою. Может, пожалует их Государь шубой, а то и — чем чёрт не шутит! — в чине повысит. Григорий молчал, смотрел, добродушно прищурившись, но мысли в голове его проносились бешенным вихрем. Неужели пришёл этот судьбоносный день, когда он, Григорий Скуратов, сможет стать всем при Государе? Показать ему, кто достоин по правую руку стоять и кому верить нужно и можно? Перед мысленным взором пронеслись картины того, как изменится его жизнь, если сейчас он всё как следует продумает и сумеет повернуть в нужную сторону… Ох, не зря батюшка Лукьян Афанасьевич стегая его крапивой али вожжами — смотря по тому, лето или зима стояли на дворе — за неусидчивость и нетерпеливость по голым ногам, любил приговаривать — Всякое дело терпеньем одолеть можно! Тебе час терпеть, а век жить! — Вот что, Стёпа — давай-ка с глазу на глаз с тобою потолкуем… А вы, ребятушки, подождите в другой комнате, — Малюта кивнул охранникам, и те встали по обеим сторонам растерявшихся парней. Они хотели было возразить, подскочили, но натолкнулись на взгляд Малюты — и, осёкшись, молча, хоть и нехотя побрели туда, куда повели. Когда он розыски проводит — чего только не наслушается! Во всём люди признаются, в этом он большой мастак, за это и жалует его Государь — он Государю изменников поставляет, а Государь ему за это милости оказывает. Чем больше изменников — тем больше нужен Скуратов Государю. Сколько в тех признаниях правды — Григорий не особо любил рассуждать. Святых нет, все в чём-то, да виноваты, а стало быть, и рассуждать не о чем, и коль попался на тёмных делах — не обессудь. Когда он проводил дознание по делу Петра Челяднина, Муха — дьяк опального князя Владимира Курлятева, любопытные вещи рассказал — что Андрей Безносов большой мастер в писарских делах, так ловко пишет, что и сам Владимир Иванович не отличает своей подписи от той, какую Безносов изображает. И будто они с князем бумаги подделывали, чтобы уменьшить количество тягла, Курлятев платил серебром, а когда узнал, что Муха те бумаги видел — коня подарил, и дочери приданое устроил, и грозил, что ежели он кому расскажет — так Курлятев на него извет Государю напишет. Какой извет, на что извет — это Малюту не шибко интересовало, если надо будет, он и сам его придумает, но вот хвалёные умения Безносова заинтересовали изрядно. Могло статься, что Муха всё придумал — да оно и не мудрено, с иголками то под ногтями — а может, и не придумал. Григорий хотел было немедленно и за Безносовым ребят прислать, но вспомнив науку батюшки, и свою любимую поговорку — терпение исподволь свое возьмёт — решил не торопиться. Григорий Лукьяныч терпеливо и долго допрашивал Курлятева, и выяснил, что Афонька Вяземский с архиепископом Пименом тоже какие-то делишки с Безносовым обстряпывали. Воистину, не утаишь шило в мешке, как ни старайся! Вихрем закружились мысли тогда в голове — броситься немедля к Государю, указать на афонькины вредительства — не будет больше Афонька ходить гоголем, снисходительно-добродушно смотреть на Скуратова, мол, тебя хоть и привечает Государь, да только всяк пест знай свою ступку — но что-то вдруг его остановило… Умения Безносова могли ему пригодиться, а доложить Царю-батюшке об этих мошенниках он всегда успеет. А что, если не только Афоньку прижать удастся, но и всех прочих? Известно — все они казнокрады, хапуги, лжецы и взяточники. У Басмановых-то, тоже поди, если копнуть, рыло в пуху… А что, если и от Басмановых можно будет избавиться?.. Вспомнив надменную, самоуверенную, красивую федькину морду, его стройную, затянутую в атлас, бархат и роскошные меха фигуру — Басманов носил только становые кафтаны, неизменно узкие, нарочно облегающие — постоянно торчавшую подле Государя, пока Государь его не отправлял куда-нибудь воеводой опричной армии, Скуратов мысленно скривился. Вот уж кому всё даром досталось — только за смазливое бабское личико, да умение в постели ублажать. Да, парень он лихой, с врагами безжалостен, в бою отважен, но осторожен, головы не теряет, только вот у Государя на дворе лихих и осторожных таких полно, да только никто из них так близко оказаться и помыслить не может… Нет, торопиться не стоит, надо всё обдумать хорошенько… — Ефросинья… И точно, как же я забыть мог! Ей Государь великую милость оказал — в монастырь отправил, за бунт и непослушание, а ведь мог и головы лишить, — вкрадчиво проговорил Малюта, не спуская глаз с Молявы. — Вот и я об том же скумекал! Затаила обиду, вот и решилась отравить… Ведь ежели с Государем что случится, Князь Владимир Андреевич… — Тут Молява внезапно испугался смелости своих размышлений, смешался и замолк. Он вдруг увидел, каким взглядом Григорий Лукьяныч смотрит на него — как голодающий на цельного жареного барана. — Продолжай, Степа… что же ты замолчал? — Малюта говорил ласково и спокойно, но взгляд по-прежнему был пугающим — тёмным и голодным. — Вот я и говорю… — Щёки Молявы медленно наливались краской, — Что ежели что случится… — Он снова замолк. — Вот что, Стёпа… Это ты молодец, что не стал утаивать злых умыслов… Экое богопротивное дело задумали. Тьфу! Давно подозревал Государь родственников своих в неблагодарных, мерзких делах, да по милости и терпению своим прощал. Сколь же можно терпеть эдакую подлость? — Скуратов внезапно, но всё так же спокойно, ласково, спросил, — Ну, говори, сколько денег тебе посулил Владимир Андреевич за эдакое чёрное дело? Молява ответил не сразу, тупо смотрел на Скуратова, медленно бледнея, потом вытаращил глаза, — Помилуй Бог, Григорий Лукьяныч, я князя Владимира Андреича не видел там вовсе… Да и что ему там делать… Вот те крест, только рыбаки были — Корыпан, Федька Неклюдов… — Он смотрел на Григория Лукьяныча во все глаза, и чувствовал, как накатывает страх — беспощадный и неотступный… Не надо было ему вовсе о селёдке это треклятой говорить пронеслось в голове… — Да ты сам рассуди, Стёпа — зачем простым холопам Царя травить? Разве придут в голову рыбакам такие мысли? Ну, сплавить негодную, али тишком из монастырских прудов выловленную рыбу какому-нибудь залётному купчишке, а то и своего брата холопа на базаре надуть — это запросто… Но чтоб додуматься до того, чтобы, прости, Господи, Царя отравить — где это слыхано? А вот подучить, сманив деньгами — это другой разговор… А кому смерть Государя нашего выгодна, ты сам только что сказал. Или станешь теперь отпираться? — Не стану, только я тут ни при чём! Их сманивали, их и пытай, кто и зачем… А меня в эдакое дело не впутывай! — Возмущённый и изрядно напуганный неожиданным поворотом Молява хотел было встать, но Григорий, всё так же не повышая голоса, проговорил, — И рыбаков испытаем, не переживай… Но сначала с тобой договорим… Сам знаешь, служба наша такая, клятву давали Государю — на страже всегда быть. Вот я и стою… Ну, по-хорошему договоримся, али людей кликну? Молява обреченно выдохнул.

***

После изнуряющей августовской жары зарядили дожди — хмурые, тяжелые тучи закрывали небо свинцово-серым покрывалом, сыпали то мелкой, нудной моросью, то вдруг словно набирались сил, крепли, и тогда проливались на землю совсем уж настоящим потоком, но все равно, никуда не пропадали, и только порывы ветра иногда разгоняли бесконечную пелену и тогда показывалось небо — зеленовато-синее, точно бирюза, чистое и ясное. Фёдор с войсками возвращался из Тулы, куда их передвинули из Калуги, по раскисшим, местами совсем сделавшимися непроходимыми дорогам, постоянно останавливаясь — частенько в непролазной грязи застревали кони с обозами, пушками, а пока помогаешь лошадям, и сам по уши извозишься. В Калуге всё то время, что они стояли, была тишь, да гладь — крымцы носа не казали, и Федька был смущён таким обстоятельством — ему не удалось проявить себя в деле. После того, как Государь его назначил во главе пятиполковой опричной армии, злые языки тут же зашептались, будто Государь его на воеводство поставил за старания, кои Федька у него в опочивальне проявлял. А уж после того, как внезапно помер князь Телятевский, местничавший с ним после того, как Государь поставил Федьку выше его, назначив всего лишь воеводой полка правой руки, слухи поползли еще стремительней… — Как же так вышло, Федор Алексеевич… Ни с того, ни с сего… После пира моего разболелся, говорят. Неужто пища плохая была? — Иоанн внимательно смотрел на Федьку и он в тот же миг понял, на что Государь намекает и почувствовал, как кровь бросилась в лицо и щёки обдало жаром, — Объедаться за счёт царской милости надо меньше! Натрескался перепелов, да сохатины жареных, вина напился — вот и завернуло! А пища вся хорошая — я её всю сам проверяю, прежде чем к столу подать! — Рад поди, что завернуло, а Федя? — В глазах мелькнуло что-то хищное. Он стремительно и бесшумно подошёл к Феде, приподнял за подбородок, — А пищу ты только за моим столом проверяешь… а ведь иные чаши бывают ядом полны. — Из твоей чаши первый яд приму, — прошептал Федор вмиг пересохшими губами. Он смотрел на Иоанна во все глаза, не таясь — желание подлить князю настойку воронца или ландыша было почти непреодолимо, но желание убедиться, что Государь решит спор в его пользу только потому, что считает Фёдора особенным, потому что знает, как ему хочется получить это назначение, было ещё сильнее. Государь вдруг улыбнулся странной улыбкой, в ней мешалась нежность пополам с ядовитой насмешкой — и Фёдор почувствовал сонм мурашек, разбегающихся по спине, потому что ясно увидел в его глазах — Государь сделал это сам, подлил яду князю, а Федька поднёс, даже не зная этого. Федька схватил государеву руку в тяжелых перстнях, поцеловал в ладонь, не зная, как выглядит со стороны — сияющий едва сдерживаемым ликованием, ведь Государь убил ради него не потому, что князь в чём-то провинился перед ним, а потому, что Федьке очень хотелось поквитаться с Телятевским за его челобитную и уязвлённую гордость… С другой стороны, многие Федьку уважали — он свои обязанности знал, с ними справлялся, умел поддерживать порядок, быстро учился у своих старших и намного более опытных товарищей по службе — Государь назначил к нему в полк родственника, Захарью Ивановича Плещеева. Федька так и не узнал, то ли это Государю батюшка присоветовал, мол, Федька то молод еще, наставника бы ему, то ли Государь сам так решил, но в глубине души был благодарен за это — гордость гордостью, но он не дурак, и понимает, что опыта у него настоящего, боевого, действительно мало. И вот они возвращаются домой, а Федька с одной стороны испытывал досаду, раздражение и неудовольствие, а с другой — он был рад вернуться, и чем ближе они подъезжали к Александровской слободе, тем более хотелось оказаться, наконец, дома — увидеть Петрушу, Варю и нового своего ребёнка — когда он уезжал, Варя была на сносях, и в прошлом месяце ему пришла грамота из дома — 25 июня Варя благополучно родила ещё одного сына, Ивана. Федору хотелось поскорее увидеть его и узнать — на кого он больше похож, на него, или на Варю? Петруша был вылитый Федька, хоть и пошёл волосом в Варвару — светлые, как лён, густые непослушные кудри вечно топорщились в разные стороны. Ивана крестили без Федьки — мало ли, что может случиться с пелёночником, на всё воля Господа, а умереть некрещёным — самое страшное дело. Ну, такова жизнь служивого человека, Федьку тоже крестили в отсутствии Алексея Данилыча. На подступах в Александрово их встретили внезапной вестью — две седмицы назад скончалась Царица, и Государь с Царевичами, челядью и боярскими семьями уехали в Москву, проводить Государыню в её последний путь. Варвара не уехала со всеми, встретила Фёдора одетая в простой летник, без украсов, бледная и как будто чем-то дюже встревоженная — она, как и всегда после долгой разлуки, молча обняла его, а после заглянула ему в лицо, рассматривая — всё ли у него хорошо, но в её глазах, кроме обычной ласковой радости, он увидел затаённый страх. — Всё ли ладно у вас? С Петькой всё в порядке? Иван где? Посмотреть на него хочу. — Ему вдруг тоже стало неуютно, но Варвара молчала, и он нетерпеливо переспросил, — Ну, что случилось у вас? С Ваней что-то? С батюшкой?.. — С детьми всё хорошо… Алексей Данилыч с Государем в Москву уехал. А я осталась, тебя дожидаться… Ох, Федя! Договорить Варя не успела — в горницу вбежал Петя, одетый в богато шитую шёлком атласную рубашку, с деревянной лошадкой в руке, и сразу ринулся к Федьке, бросив свою игрушку и обнимая его за колени, — Тятя! Тятенька! Я в окно тебя увидел! Федька подхватил сына на руки, закружил, расцеловал в круглые, румяные щеки. В комнату вошли Анна Никитична — родственница Вари, крёстная Пети и Ивана, нянчившая их — и комнатные девушки, помогавшие ей и Варе. Анна Никитична держала на руках ребёнка, завёрнутого в узорчатое вышитое одеяло. — Батюшка Фёдор Алексеевич, с приездом! Принимай сына своего, Ивана Фёдоровича! — Певуче проговорила она, кланяясь хозяину дома. Федька бережно взял у неё свёрток и заглянул в ворох бесчисленных пелёнок — в одной из них узнавая часть своей венчальной рубашки, чтоб сила отцовская чадо берегла, в другую часть когда-то пеленали Петьку — совсем маленький и пахнущий молоком ребёнок, спокойно спал в своих одеяльцах. Петька в его возрасте был таким же крошечным и неказистым, и так же пах молоком. Понять, на кого он похож, было пока совершенно невозможно — а он и позабыл уже об том — но дети растут так быстро! — Нравится тебе братик? — Федор присел перед Петрушей на колени и с улыбкой посмотрел на старшего сына. — Нравится… но он не умеет играть и плачет! — отчаянно картавя, сообщил Петька. — И он маленький, а когда вырастет, я его научу! — Я буду очень этому рад… Золотце ты наше! — Фёдор обнял прижавшегося к нему Петьку свободной рукой, ощущая тёплую, уютную радость — всё-таки, дети это здорово, правильно ему батюшка с Государем говорили когда-то — каждый человек должен иметь свою семью и детей, Господь всё мудро устроил. Каждому человеку нужны те, к кому можно возвращаться, кто всегда ждёт, кому ты нужен и просто необходим… Фёдор взглянул на Варю, смотревшую на них — в её глазах плескались всё те же нежность вперемешку с беспокойством, но теперь к ним примешивалась еще и какая-то обречённость. — Грязный я, Петя, совсем с дороги — посмотри, сколько земли на сапогах принёс! Всё по лесам, да по болотам, с конями и пушками ехали, долго-долго. Иди, прикажи людям, чтобы баню затопили побыстрее, да веников запарили — мыться будем с тобой, — Фёдор кивнул Никитичне, передал ей Ваню, и они вместе с Петькой, надувшимся от гордости, что ему, как взрослому, дали важное поручение, отправились раздавать приказания. Фёдор повернулся к Варе, — Ну, что случилось? Не тяни, говори, как есть. — Ох, Федя!.. Князь Владимир Старицкий пытался Государя отравить! Повар извет написал — будто князь ему пятьдесят рублей дал, когда он с сынами за рыбой к царскому столу в Нижний Новгород ездили, и порошок ядовитый — чтоб Молява его в еду подсыпал, и будто Ефросинья рыбу ему отравленную пыталась навязать — бешенку, что ли… — Варвара всхлипнула. Всё время, что она говорила, она всё сжимала и сжимала край летника в руках, и теперь так и стояла, безжалостно сминая атласную ткань, не в силах расцепить руки. — Сам то он с сынами, по-первоначалу ни в какую не хотели признавать, что князь им деньги и яд давал, мол, не видели даже его! Да только сам знаешь, как Малюта языки умеет развязывать. В подвал, да на дыбу! Кто-то слух пустил — как же повар вперед кравчего отравить может, знамо, и кравчий в сговоре был, языки поганые, как же без них, известно… Но Государь то всё не так понять может, ему же везде измена чудится… Государыню то Алексей Данилович совсем плохую привёз, уж и тут разговоры пошли, что и её отравили… — Варвара не удержалась и расплакалась. Фёдор слышал, но никак не мог понять, что говорит ему жена. Он слышал отдельные слова, которые почему-то никак не складывались в ясный, связанный рассказ. Князь Старицкий, повар Молява, яд, отравить, бешенка, кравчий виноват, Государыню плохую привёз Алексей Данилович… Он опустился на лавку, укрытую дорогим узорчатым ковром и долго сидел так, пытаясь осмыслить услышанное. Князь Владимир Андреевич пытался подкупить дворцового повара и дал ему яду — чтобы с помощью оного отравить Государя и его детей… Нелепица какая-то. Как повар может незаметно ото всех подмешать яду в пищу, если всю еду проверяют не единожды разные люди, прежде чем она на царский стол попадёт? Никак не может. А вот стольник, али кравчий — запросто, если постарается. Отчего же никто из стольников не заподозрен в сговоре с Молявой? Неужели Скуратов может придумать и вслух рассказать сказку о том, что Федька состоит в сговоре с князем Старицким и замышлял его отравить, получив яд через повара? Неужели Государь может поверить в эту сказку?.. Федька вдруг горестно рассмеялся. Еще меньше часу назад, по дороге от крепостных ворот, до ворот своего терема, он с ревнивой злостью размышлял о том, что должно быть, после смерти Марии Темрюковны, бояре будут досаждать Иоанну разговорами о новой супруге, а Иоанн непременно устроит смотр невест, назло боярам, и как знать — может, найдется в Русском царстве девица красивее Федьки, и что тогда будет?! Теперь мысли о маячившей где-то новой Государыне, казалась и вовсе смехотворными и неважными. — Федя! Может, и не страшно это, ведь не велел тебя Государь под стражу взять… да и не поверит он так просто в наветы супротив тебя, мало ли их!.. Ты же для него не просто холоп безвестный… — Вымолвила Варя, пытаясь унять слёзы. Её напугал этот безрадостный, горький смех. Варя до сих пор держала слово, данное Фёдору в день свадьбы — никогда не обсуждала его службу Государю, ни о чём не спрашивала, разумно решив для себя раз и навсегда, что дома Фёдор принадлежит только ей и детям, а остальное её не касается, но теперь, напуганная, не смогла сдержаться, желая успокоить и себя, и мужа. Услышав эти слова, Федька решительно встал с лавки, выпрямился и брезгливо поморщился, — Стало быть, не зря мы не в меру болтливые языки отрезаем! Ишь ты, кравчий у них виноват, нашли крайнего! — Федька грязно выругался, чего доселе никогда не позволял себе дома, в присутствии Варвары. Ловко Малюта придумал, только вот сказочка так себе у него — не сходится — что есть такого у князя, чего нет у Государя, и что он мог бы Федьке предложить?! Федька даже не раздумывал, отчего он вперёд на Скуратова подумал, и почему так уверен в том, что весь этот заговор и слухи появились не без трудов Григория Лукьяныча, но всё в нём кипело от гнева и возмущения. Не поверит Иоанн в то, что Федька его отравить желает! Ведь не поверит же? Фёдор обнял Варю, утиравшую беззвучные слёзы и, взяв себя в руки, почти беспечно произнёс, — Не плачь — ещё ничего плохого не случилось. В Москву мне надо ехать. А вы тут оставайтесь. Всё будет хорошо, вот увидишь… А мне все-таки помыться прежде всего надо, за версту разит, — Федька скривился. Он не явится в царский дворец прежде, чем не вымоется у себя в бане тут, а потом еще раз, когда они приедут в Москву. — Нет уж, Федор Алексеевич, мы с тобой в Москву поедем, — решительно возразила Варвара, оправляя выбившиеся из-под убруса волосы. — Ни к чему это… всё одно, Государь не надолго в Москве, незачем тебе с детьми туда-сюда мотаться. — Отрезал Федя. — Не гневайся, Федор Алексеевич, но мы тут одни не останемся… Варвара жалобно посмотрела на Федю, — Ежели что — хочу сразу знать, а не изводиться от беспокойства! — Она умоляюще ухватила Федьку за руку. — Ну, добре. Вели людям собираться. — Федька вздохнул.