Желание жить

От скуки Девидсон бредёт по коридору, мимо то и дело пробегают медсёстры и пациенты: спешат, а Джорджу спешить некуда и не к кому. Из палат доносятся громкие голоса и задорный смех, и парень отворачивается к окну. Слева виднеется забор, за ним хорошо, за ним ходят счастливые люди, а один из корпусов больницы слегка загораживает небольшую церковь. "Для дураков", — думает Джордж. Но такая она всё же красивая, с золотыми куполами и нежно-зелёными узорами. Вокруг аккуратно посажены кусты и деревья, что мертвы сейчас, в начале ноября. Девидсон отворачивается от окна и идёт обратно в палату. Его личную, каковой он сам её считает. В одиночестве ему хорошо, но вместе с тем и не очень. Пусть лучше присутствие других пациентов отвлекает его и от книги, и от собственных мыслей. Пусть делает тишину не такой удушающей. Однако, будь в помещении ещё кто-то, Дрим не смог бы навещать Джорджа. Ну, то есть Мистер Хаммер, конечно. — Расскажи какую-нибудь глупую историю из детства, — просит Джордж, когда Клэйтон в третий раз заглядывает к нему после смены. На улице уже темнеет, а голоса не так давно успокоились. Сначала Хаммер хмурится, пытаясь вспомнить что-то, что могло бы развеселить собеседника, а потом его лицо светлеет и он стыдливо начинает: — Когда я был маленьким, десять-двенадцать лет, мне снились удивительные сны. Там я был и рыцарем, что защищал своего грибного короля, и злодеем, что портил людям жизнь, — он говорит медленно, так, будто читает сказку. — Я рассказывал о своих приключениях друзьям, они по-доброму шутили надо мной и придумали прозвище — «Дрим». Джордж начинает смеяться, заваливаясь немного вбок и взвизгивая. — Дрим! — восклицает он между тяжёлыми вздохами. — Твои друзья молодцы. Щёки Клэя неловко розовеют, и, смотря на попытки Джорджа успокоиться, он сам начинает светиться. Улыбка расцветает на губах, стоит Девидсону вспомнить об этой ситуации, а взгляд устремляется в белые обои. Глаза немного блуждают по стене, натыкаясь наконец на часы; восемь вечера. Смена Дрима заканчивается в семь сорок пять — значит, он уже идёт. Проходит ещё какое-то время. Джордж разглядывает книги на тумбочке: стихи Уфлянда, Пастернака и Лермонтова. И не хватает в его скромной больничной коллекции лишь её. Он знает каждую пожелтевшую страницу наизусть не только потому, что гниёт в этом месте уже вторую неделю без связи с иным миром, но и потому, что это — его прошлое. То прошлое, что каждый из нас бережно хранит в своей памяти, обращаясь с ним как с самым любимым, долгожданным ребёнком. И неважно, что дитя наше избалованное или иногда слишком вредное — оно родное. Девидсон тянется рукой к Уфлянду и аккуратно проводит по золотым буквам кончиками пальцев. Не перечитать ли в сотый раз? Но его размышления о том, на какой странице находится его любимое «Меняется ли Америка?», прерывает громко распахивающаяся дверь. — Джордж! У меня для тебя кое-что есть, — с гордостью заявляет Клэй, проходя в палату. Карие глаза внимательно осматривают бумажный свёрток в руках мужчины: — Что? — Тэффи! — Нет. Определённо точно нет. Я терпеть её не могу. — Ну Джордж, позволь мне прочесть всего одно стихотворение. Тебе понравится. Девидсон слегка хмурится, откусывая кожицу с губы: — Ладно, какое? Клэй хитро улыбается и присаживается на край постели. «Есть у сирени тёмное счастье — Тёмное счастье в пять лепестков! В грёзах безумья, в снах сладострастья, Нам открывает тайну богов. Много, о много, нежных и скучных В мире печальном вянет цветов, Двухлепестковых, чётносозвучных… Счастье сирени — в пять лепестков! Кто понимает ложь единений, Горечь слияний, тщетность оков, Тот разгадает счастье сирени — Тёмное счастье в пять лепестков!» Восторженно заканчивает он и смотрит на озадаченное лицо Джорджа: — Что? — Ты знаешь, что значит сирень на языке цветов? — медленно спрашивает тот, удобнее укладывая тяжёлое одеяло на коленях. — Нет. — Любовь. И цвет сирени крайне важен. Например, фиолетовая говорит о том, что твоё сердце принадлежит конкретному человеку, белая означает первую любовь, а розовая — признание, — повисает неловкая тишина. Клэй удивлённо смотрит на Джорджа, который, в свою очередь, отворачивается к окну. — Я не знал. Спасибо, Джордж, — явно не ожидая такого спокойного ответа, тот резко возвращает взгляд на мужчину. — Сирень с пятью лепестками очень редка, её связывают с грядущими приятными изменениями в жизни, — тараторит Девидсон. — Ты знал? Такой взволнованный Джордж, рассказывающий интересные факты о цветах, вызывает тёплую улыбку на лице Дрима. Сейчас он не грубит и не анализирует каждую последующую фразу, как обычно. — Теперь знаю. Они сидят в уютной тишине несколько минут, затем Клэй произносит: — Когда тебе станет получше, я обязательно свожу тебя в ботанический сад. — Почему именно туда? Я ненавижу цветы. «Ну вот опять», — с грустью думает Дрим, вопросительно вскидывая бровь. — Просто, — он пожимает плечами. — Первое, что пришло в голову. — Ладно, — и Джордж вновь отворачивается.